Михаил Шевердин - Санджар Непобедимый

Он сидел рядом с Санджаром и спешил восстановить утраченные во время последней операции силы, последовательно уничтожая все съедобное, что мог найти на дастархане.

Уже упомянутый эмирский повар, сухонький, беззубый старичок, не раз прибегал из своей кухни взглянуть на «чудо аппетита». Стоя в тени и в волнении подергивая свою хитрую длинную бородку, подстриженную на какой–то совсем не узбекский манер, старичок глядел, как глубокие миски плова и прочей снеди поглощаются толстяком. Потом старик исчезал, чтобы через минуту появиться с новым блюдом, которое он предупредительно ставил перед самым носом Гуляма.

Удивительно, что огромное количество поглощаемой пищи никак не улучшало настроения толстяка. Он мрачнел с каждой минутой.

— Увидел скорпиона — раздави, — ворчал Гулям. — Поймал змею — оторви ей голову, — так у нас говорят.

К Кошубе подошел Курбан и что–то быстро заговорил, наклоняясь к самому его уху. Командир нервно потрогал усы, торопливо встал и, взглядом пригласив с собой Санджара, пошел к выходу.

— Клянусь, не иначе, проклятый Кудрат–бий чего–то натворил, —проговорил, не отрываясь от тарелки, Гулям Магог.

— Как же, — возразил Николай Николаевич, — он под стражей, с него глаз не спускают.

В небольшой, чисто выбеленной комнатке комендатуры, освещенной керосиновой лампой, уже собрались встревоженные командиры. Кошуба объявил:

— Кудрат–бий ушел. Ушел из–под самого носа милиционеров. Распустили слюни…

Вошел начальник милиции — щеголевато одетый, развязный молодой человек с черными усиками. Он небрежно прикоснулся рукой к козырьку.

— Вы меня звали?

Опустившись на скамью, он достал портсигар и начал закуривать английскую сигарету с золотым колечком.

— Встать! — сказал Кошуба.

Начальник милиции вскочил и вытянулся.

— Фамилия?

— Максумов.

— Имя?

— Султан. Но позвольте…

— Отвечайте на вопросы. Кем работаете?

— Начальник денауской милиции.

— Давно?

— Десять месяцев.

— Раньше что делали?

— Я… жил дома, у отца.

Вмешался Курбан. До этого он молча сидел на скамье, внимательно разглядывая начальника милиции. Он поднялся и вытянул руки по швам:

— Товарищ командир, разрешите. Султан Максумов не у папаши жил в прошлом году, а служил помощником у зверского прихвостня Селим–паши в Ховалинге.

Максумов шумно сглотнул слюну. Остановившимися глазами смотрел он на Курбана, видимо, не узнавая его.

— Не удивляйтесь, что я с вами знаком, — насмешливо заметил Курбан. — Вспомните, молодой человек, Чиндара…

Максумов сразу сгорбился, глаза его потускнели. Курбан продолжал:

— Этот молодчик прискакал с своей бандой в полдень в наш кишлак, а к вечеру в нем было столько новых вдов и сирот, сколько и за пятьдесят лет не бывает. И он, проклятый, похвалялся: «Скоро к нам придут сипаи, развеют этот красный сброд и воткнут вниз головой всех забывших бога и эмира».

— Так… Как вы попали в милицию?

— Я — меня пригласили. После сдачи нашего отряда. — Голос Максумова становился уверенней. — Нас простила Советская власть. Тогда я поступил на службу в милицию.

— А сколько вы на своем веку убили советских людей?

Максумов молчал.

— Ясно. Расскажите теперь, что сегодня случилось?

Максумов наглел.

— Разговор простой: сломали стенку и ушли.

— А где же была охрана?

— Охрана? Дверь заперли на замок… крепкий замок, и дежурный остался у дверей. Наверно заснул собака. Когда я пришел проверить, соколы уже улетели.

— Почему вы не поставили еще часовых? Вы знали, какие важные преступники задержаны.

— Курбаши сдались, а раз сдались, Советская власть должна простить. Их надо было держать в почете, в удобном месте. Вы же бросили благородных людей в сарай, в скотный хлев.

— А потому вы зевали… — Кошуба говорил все резче. Глаза его сузились. — Потому смотрели на все сквозь пальцы?

Максумов молчал. Он совсем успокоился и со скучающим видом поглядывал на стены, потолок, лампу. Он, видимо, даже не считал нужным отвечать.

— Они ушли или уехали?

— Уехали на лошадях.

— Кто им дал лошадей?

— А зачем давать… Их кони стояли в саду около сарая.

— Кто их туда поставил?

Максумов усмехнулся:

— Когда их привели, там лошадей и поставили, а курбашей посадили в сарай и заперли.

После минутного молчания Максумов проговорил:

— Ну, я пошел. Все, кажется?

Он затянулся и пустил в потолок струйку синеватого дыма.

— Минуточку подождите, — вежливо сказал Кошуба и спросил Курбана:

—Вы смотрели стену. Есть там пролом?

— Есть, товарищ комбриг, только там и собачонка не пробежит.

— Как же выбрался Кудрат–бий?

— Да они и не выбирались там, это невозможно.

— Как же они ушли?

— Да через дверь… Вот он, — Курбан указал на Максумова, — открыл дверь, и они ушли. И лошади были накормлены, напоены и заседланы.

— Он врет! Я ничего не знаю.

— Хорошо, — сказал Кошуба, — хорошо. У вас есть семья и где?

Судорога исказила лицо Максумова, он крикнул:

— Вы не смеете, не смеете. Что вы хотите делать со мной? Вам плохо будет. В Дюшамбе у меня брат… он…. Вы пожалеете… отвезите меня в Дюшамбе.

— Выведите его, — все так же спокойно сказал Кошуба.

Максумов упал на колени. В горле его что–то клокотало, ужас парализовал язык. Намокшая и потемневшая гимнастерка прилипла к спине от пота.

Два бойца подхватили его под руки и вытащили за дверь.

Все закурили. Даже Санджар затянулся папиросой, хотя вообще предпочитал дедовский чилим и не признавал легкого табака.

— Вот одна маленькая гадина, вонючий жук, а какое хорошее дело испортил, — нервно сказал Санджар. — Был Кудрат–бий, и тяжело жилось Гиссару. В реке Сурхан не вода — слезы, перемешанные с кровью, текли. Только по–хорошему могли люди за кетмени взяться, советскую жизнь налаживать, только выглянуло солнышко — и опять наступила ночь… Опять, значит, война.

— Конечно, — проговорил Кошуба. — Правда, теперь, после сегодняшнего, Кудрат–бий не тот. Больше народного героя играть ему не удастся. Опозорился он здорово. Но шайку он себе наберет.

Санджар вскочил:

— Пока их мало, надо их ловить. Прошу, дайте приказ,

— Приказ уже передан всем заставам.

В это время где–то вдалеке стукнул выстрел. Как будто ударили палкой по паласу, выбивая пыль.

Сидели еще долго и молчали. Каждый предавался своим невеселым мыслям.

В сыром парном воздухе дымили, рассыпаясь сотнями искр, неуклюжие факелы. Взволнованные чайханщики суетились, стараясь всячески угодить красноармейцам и добровольцам.

Разглядывая одного, особенно вертлявого и лебезящего прислужника с толстым, лоснящимся лицом, старик Медведь вообще настроенный скептически, а сегодня особенно, заявил: