Евгений Немец - Медный гусь

— Выходит, наш князь Михаил Яковлевич в Тобольске об этом безобразии ни сном ни духом?

— Отчего же? Ведает, да помалкивает, иначе митрополит Филофей ему в горло вцепится, заставит полк в ружье поднимать да идти Атлым воевать. А тебе князь про то не сказал, потому как не думал, что мы за Белогорье на две сотни верст потащимся.

— Ну вот теперь об этом и наш отец Никон узнает, а потом и Филофей.

— И за это князь Черкасских нас с тобой, Анисимович, по голове не погладит, — заключил Рожин и грустно улыбнулся. Мурзинцев только вздохнул.

— Семен, воротись! — донесся бас отца Никона. — Чего-то я сдуру намахался, аж подурнело.

Васька Лис захихикал.

— Что, владыка, не по жиле мужицкая работа? — спросил он с издевкой.

— Поговори мне…

К Атлым-вошу подошли на закате. Укрытые тайгой холмы отошли от берега версты на три на восток, открыв долину, и там, на околице, прикорнули, словно стадо мамонтов.

Долину устилала юная зелень, щедро присыпанная розовым бисером клевера. Кое-где росли одинокие березы. К центру долина повышалась, образуя покатый холм, и острожная стена Атлым-воша окольцовывала вершину, как корона — непомерно огромную голову. Стены высоту имели метра три и скрывали за собой все строения, только обламы смотровых башен торчали над острогом, как свечи из паникадила. От ворот городка к берегу бежала выбеленная копытами дорога, у пристани распадалась надвое и вдоль берега уходила на север и юг. Причал наползал на реку массивным деревянным настилом, который с обеих сторон облепили обласки и калданки, как листья ивовую ветку. У основания пристани, возвышаясь над водой, стояла на сваях ямщицкая изба, черная и гнилая от старости и речной влаги. Высоко в небе над долиной парил беркут, высматривая мышь-полевку, а то и случайного зайца.

Раскаленная добела монета солнца уже тонула в Обской хляби, и горизонт заволакивало янтарным паром. Вода кипела жидкой медью, легкие облака светились золотом, словно перья иволги парили над головой. Стволы берез и стены Атлым-воша приобрели рыжий оттенок, а лица стоявших на берегу людей сделались еще смуглее.

— Вот так теплый прием! — удивленно произнес Васька Лис.

— Ироды совсем осатанели! — рявкнул отец Никон, во все глаза таращась на местных.

Мурзинцев хмурился, жевал левый ус, пристально рассматривал остяков. Недоля весло оставил, фузею со спины снял. Лис, на товарища глядя, тоже ружье приготовил.

— Теперь понятно, отчего местные промысел отложили, — задумчиво произнес Рожин. — К встрече готовились.

— Они что ж, стрелять нас надумали? — в недоумении спросил Прохор Пономарев.

— Огонь не открывать, пока не прикажу, — распорядился сотник. — Нам только войны с местными не хватало.

В русский струг было нацелено две дюжины луков и копий. Остяцкие воины растянулись по берегу, внимательно следя за судном чужаков. А ровнехонько посредине цепи, опираясь на железные копья, стояли Белые сестры.

Одеты старухи были в прямые суконные рубахи до колен, расшитые по рукавам, подолу и швам мозаикой разноцветного меха, обуты в пимы из шкуры лайки. Высветленные старостью волосы сестер вспучивались в порывах ветерка, как шелковые косынки. На кожаных очельях висели оловянные зверушки. Смуглые лица старух были неразличимы. Широкие носы, белесые брови, форма скул и подбородка одной сестры, как отражение, повторялась в другой. Вдобавок ко всему старухи были слепы, их бледно-серые глаза смотрели сквозь незваных гостей.

— Ты только глянь на тех ведьм! — пораженно произнес Игнат Недоля. — Им только кос в руках не хватает!

— Да они и с копьями не лучше! — отозвался Васька Лис. — Такая во сне явится, можно и не проснуться!

— У копий древки железные, — заметил Демьян Перегода. — Такое копье далеко не метнешь. В нем, поди, полпуда весу.

— То, видно, те самые копья богатыря Атлыма, — сказал Рожин, внимательно рассматривая старух.

— Лексей, спроси, чего им надо, — попросил Мурзинцев.

Гребцы давно опустили весла, но струг все еще неторопливо скользил по водной глади к причалу. До берега оставалось метров тридцать, а это значило, что струг давно вошел в зону прямого попадания остяцких стрел.

— Вуща вэлаты, — крикнул Рожин, выдержал паузу, но никто из местных на приветствие не ответил. — Муй вентыты хэ эхал вус — зачем луки на нас подняли?

Одна из старух повела головой, рядом стоявший воин тут же выступил вперед, начал говорить, Рожин переводил:

— Русский шаман рубит наших богов, топчет наши капища, сжигает священные деревья. Русский шаман хочет, чтобы ханты своих богов прогнали, русского бога приняли. Ханты не пустят его в Атлым-вош. Ханты не дадут русскому шаману сойти на берег. Уходите, русские!

По мере того как толмач переводил, лицо отца Никона белело, а глаза наливались кровью. Мурзинцев косился на пресвитера, мрачнел, чувствуя, что сейчас грянет гром.

— Вот он — оплот бесовской! — вскричал отец Никон, как только Рожин замолчал. — Рассадник чертей да демонов! Окопались в самом сердце Югры, думали, утаились от Господа! Степан, вяжи некрестей! Я из каждого иноверца своими руками бесов выколочу! Чего застыли?! Правь к берегу!

— Остынь, владыка, — попытался утихомирить пресвитера Мурзинцев. — Иначе кровь прольется.

Стрельцы смотрели то на пресвитера, то на остяков, то на сотника, ружья держали наготове.

— Кровушку бесовскую испужался пролить?! — взъярился на сотника отец Никон.

— Там два десятка луков, они нас вмиг перестреляют, — вставил Рожин, пристально следя за остяками на берегу. — Они белку из лука за двадцать сажень бьют.

— Ты, Рожин, уж определись, за кого будешь! — заорал на толмача пресвитер. — Что-то зачастил ты с заступничеством! Ну-ка дай сюда!..

И прежде чем сотник успел что-то предпринять, пресвитер вырвал из рук опешившего стрельца Пономарева фузею, вскинул ствол и выстрелил не целясь. Пуля никого не задела, но отец Никон и не смотрел в сторону берега. Бросив Прохору ружье, он полез на корму.

— Демьян! — крикнул он казаку. — Поворачивай пушку! Проучим чертей!

В следующее мгновение Белые сестры подняли железные копья и ударили древками о землю, и земля загудела, заныла, как от боли. В небе беркут, видно заметив добычу, копьем метнулся вниз, а воздух запел десятком стрел. Пресвитер, ни на что не обращая внимания, уже взобрался на мостик румпеля. Демьян Перегода вскочил следом, схватил пресвитера за рясу, чтобы стащить вниз и укрыть от стрел, но вдруг дернулся и замер.

— Пали! — заорал сотник, ружья стрельцов тут же отозвались выстрелами.

Одни остяк рухнул как подкошенный, второй дико заорал, упал на бок и принялся сучить ногами — пуля угодила ему в живот.

— Чего вцепился, Демьян? — бушевал отец Никон. — Заряжай фузею!