Луис Ламур - Походный барабан

Его толстые щеки возбужденно затряслись.

— Это будет беда! Большая беда! — Он наклонился ко мне и сунул мне в руку кошелек. — Поезжай другим путем! О, пожалуйста, поезжай другим путем!

Проехав немного по дороге, я остановился у крестьянской хижины. Наклонился в седле и громко постучал в дверь. Мне открыла перепуганная женщина, и я сунул ей в руки кошелек.

— Отдай это Жаку, пусть разделит с другими, — сказал я. — Скажи ему, что это от Кербушара, от человека, который повелевает пчелами!

А потом я поехал дальше в ночной темноте, раздумывая над привычками пчел. Хлопотливые создания, ненасытные в своих поисках сладкого, залетающие в каждый куст, в каждую трещину… в каждое окно…

Конечно, хлопотливые создания, однако ж не глупые. Они собирают с цветов нектар, чтобы делать мед, но даже пчела не станет собирать нектар, если рядом есть готовый мед.

Франция, куда я вернулся, разительно отличалась от исламской Испании, и я научился не вступать в дискуссии, хотя это и было нелегко. Мы, бретонцы, в общем-то народ достаточно молчаливый, но, тем не менее, как истинные кельты, любим поспорить. Молчаливым быть трудно, но обычно мне это удавалось.

Удручала и поражала меня всеобщая нечистоплотность, а также поразительное чванство и невежество как знати, так и церковников.

Все греческие мыслители, кроме разве Аристотеля, вроде бы и не жили вовсе, — если судить по их влиянию на западный мир. О мусульманских же и еврейских философах и ученых здесь и слыхом не слыхивали, а уж состояние врачебного дела просто устрашало.

За время, проведенное в Испании, я привык к свободному обмену мнениями в кордовских дискуссиях, к неспешным купаньям в горячей воде, к освещенным и замощенным улицам. В Кордове и Толедо, в Севилье и Малаге — повсюду царила мудрость, поэзия, горячее обсуждение новых идей.

Однако и во Франции среди молодых людей обнаружил я возрастающую любознательность, желание слушать и познавать новое.

То там, то здесь в монастырях мыслили, писали, беседовали ученые, такие как Пьер Абеляр. Их было немного, часто они бедствовали, но число их возрастало.

Месяц спустя после расставания в Бретани я наконец-то снова присоединился к каравану.

В то время он находился в Камбре. В Брюгге и Лилле возникли какие-то затруднения, и тамошних ярмарок стали избегать. Здесь же дела шли хорошо, и, вернувшись, я узнал, что весь наш шелк, кроме нескольких штук, продан, а вырученные деньги вложены в покупку фламандских сукон. Мы повернули на юго-восток, к Шалону-на-Марне, и шесть недель спустя прибыли в Сен-Дени, что близ Парижа.

В Сен-Дени Сафия вдруг сказала:

— Матюрен, здесь мы с тобой расстанемся.

Со времени моего возвращения она была необычно молчалива, и я понял, что у неё есть какие-то свои сложности, которых она мне не поверяла, — а я не допытывался. Еще в Монтобане она получила послание от своих прежних сообщников, и теперь собиралась снова вернуться к старым занятиям.

— Мне будет не хватать тебя.

Она не отводила от меня глаз:

— Ты все ещё хочешь разыскать своего отца?

— Больше всего на свете.

Кажется, её веки слегка вздрогнули, и я понял, что она знает больше, чем решается сказать мне.

— Лучше будет, если ты оставишь мысли о нем.

— Он мертв?

— Нет… Но он для тебя недосягаем. Если ты будешь стоять на своем, то я не поручусь за твою жизнь.

— Для меня другого пути нет.

Она замолчала. Мы беседовали в небольшой роще на берегу Сены. Завтра мы въедем в Париж и там распрощаемся. Мы были хорошими друзьями, восхищались друг другом, уважали друг друга. Она, проницательная и умная женщина, — одна из ячеек сети, опутавшей весь исламский мир, и сетей таких существовало несколько, они служили разным идеалам, разным замыслам и делам, и между ними шла война — невидимая и неслышимая, но тем не менее жестокая и смертельная.

Наконец, она спросила:

— Ты слышал когда-нибудь о Старце Горы?

— Об ассасинах? Да, я знаю о них.

— У него есть крепость высоко в горах, за Каспийским морем. Точнее говоря, там несколько таких твердынь, но только одна имеет к тебе отношение… Это крепость Аламут.

— И там мой отец?

— Да, в рабстве… И, Матюрен, никто — да-да, никто не может войти в этот замок, кроме ассасинов.

— Ты уверена, что он там?

— У нас везде есть лазутчики. Эта весть дошла до меня только сейчас. Все, что мне известно, — это что три месяца назад он был ещё здоров и силен.

— Но… в рабстве?..

Казалось невероятным, чтобы отец мог стать рабом. Его свирепая сила, его острый ум, его неукротимый нрав… Я не мог представить себе человека, менее способного вынести участь раба.

Об ассасинах я знал только общеизвестные вещи. Они были персидской сектой, ветвью исмаилитов, которые, в свою очередь, входили в число шиитов — одного из двух крупнейших течений среди последователей Мухаммеда.

Молодой перс, шиит, Хасан ибн аль-Саббах, вступил в секту в 1071 году и стал первым Великим магистром ассасинов, первым «Старцем Горы». Он превратил убийство в политическое оружие и добился того, что его боялся весь исламский мир и даже христианская Европа.

Из своей твердыни в Аламуте Хасан отправлял одурманенных гашишем ассасинов убивать врагов Старца Горы или нападать на караваны и приносить ему добычу. Из своей крепости он посылал приказы царям и султанам, и не один из них под страхом смерти покорялся желаниям Старца Горы.

Рассказывали предание о том, что Хасан ибн аль-Саббах, Омар Хайям и Низам аль-Мульк ещё молодыми студентами заключили между собой договор. Все трое учились у одного и того же наставника, все были одарены талантами, и было очевидно, что по крайней мере один из них достигнет высот власти. И они сговорились между собой, что тот, кто добьется успеха, по-братски разделит его с двумя другими.

Низам аль-Мульк стал визирем могущественной империи турок-сельджуков, а Омар Хайям, ученый, математик и поэт, предпочел получать содержание, которое давало ему возможность продолжать свои научные занятия. Хасан, напротив, настоял на получении поста при дворе, где вскоре стал соперником самому Низаму аль-Мульку.

В конце концов, он запутался в своих интригах, попал в немилость, бежал из страны и обосновался в Аламуте, откуда руководил убийством Низам аль-Мулька.

Рассказывали об Аламутском Саде — потаенной горной долине неподалеку от крепости, где росли всевозможные восхитительные фрукты, великолепные цветы и тенистые деревья. Были там фонтаны, из которых текли вино и молоко, и был этот сад населен прекрасными, волнующими чувства женщинами.

В Аламут приглашали юношей из пустынных племен, опаивали дурманящими снадобьями и доставляли в эту долину. И там они несколько дней жили так, как никогда не приходилось им жить в суровой, бесплодной пустыне.