Александр Мазин - Княжья Русь

По ту сторону городских ворот собралась немалая толпа.

Славка был прав. Предстоящий поединок мог не только обелить Лучинку (хотя многие в городе считали, что выдали девку неправедно), но и показать, к кому расположены древние волынские боги (местные уже знали, что у Богуслава и у лехитов покровитель один – Христос): к людям князя Мешко или к гридням Владимира.

Славка вышел на дорогу, размял руки, поиграв клинками, ухмыльнулся – лехиты никак не могли выбрать меж собой, кому с ним драться.

Впрочем, оказалось, что они не струсили, а наоборот, дружно рвались в бой.

Славка ухмыльнулся еще шире и предложил установить очередность. Мол, зачем его противнику отправляться на небо в одиночестве? Втроем, вчетвером – явно веселее. Так что в очередь, шановне панство! Доброго железа на всех хватит!

Щедрое предложение было принято.

Первым, поигрывая тяжелой саблей, вышел на смертный бой тот самый сакс, который уже попробовал крепость Славкиного захвата. Что ж, молодец! Храбрый. Но глупый.

Грозный рык, могучий удар… Славка уклонился, играючи.

– Ручонка шаловливая как, не болит? – поинтересовался он. – Вижу, с саблей у тебя – не очень. С девками ты тоже такой неуклюжий?

Сакс разъярился настолько, что совсем забыл о том, что у Славки тоже есть сабля.

Взмах – и разъяренная рожа сакса ударила носом в пыль. А поскольку туловище сакса в это время еще продолжало стоять, то поединок все сочли завершенным.

Боги выказали явное расположение к киевскому сотнику.

Второй противник, молодой, угрюмый, длинный, как жердь, лехит, доставил Славке не больше проблем, чем первый. Дрался он неплохо, но с обоеруким встречался, похоже, впервые. И почти сразу же пропустил укол мечом пониже щита. В отличие от нурманских берсерков, драться с проколотым бедром лехит не сумел. Добивать его Славка не стал.

Третьим противником оказался тот самый сакс с золотой цепью, с которым Богуслав беседовал в корчме.

Этот драться и вовсе не хотел: честь вынудила. Первый, покойничек, приходился ему племянником.

Бился сакс умело и осторожно. Саблей и щитом орудовал ловко. Оборонялся, выжидая, пока Славка устанет. Все же он был третьим противником руса.

Еще неизвестно, кто бы устал быстрее, прими Славка его тактику. Но не в Славкиной манере было – выжидать. Он поступил по-нурмански. То есть, не щадя сил, обрушил на щит сакса град могучих ударов. После пятого щит треснул. После шестого изрядный кусок деревянной основы выскочил из оковки. Сакс попытался стряхнуть щит с онемевшей руки, но Славка пустил в дело саблю – и щит упал наземь вместе с рукой.

Сакс опять-таки не проявил нурманского мужества – бросил саблю наземь (сдаюсь!), и к нему тут же кинулись соратники: оборонить от Славки и оказать помощь, пока кровью не изошел.

По Закону Славка мог бы его и добить, но не стал. Показал концом сабли на золотую цепь, мол, желаю получить выкуп.

Цепь ему тут же отдали. То есть с куда большим удовольствием лехиты накинулись бы на Богуслава всей толпой, да только сила теперь была не за ними.

Больше желающих биться с дружинником-русом не оказалось.

Суд кончился. Лучинка теперь считалась полностью обеленной. Драй, окруженный волынскими воями (язык не повернулся бы назвать его изгоем), клятвенно заверил, что теперь девушку никто не посмеет тронуть.

Однако Славка все равно забрал ее с собой.

Во-первых, он знал, что нравится девушке.

Во-вторых, она тоже ему нравилась.

А теперь пусть кто-нибудь назовет причину, по которой они должны расстаться!

Гошка учился стрелять из лука. То есть просто стрелять из лука он и так умел не худо. Зайца с тридцати шагов бил наверняка. Но между охотницким и воинским умением разница огромная. Заяц – он же не стрельнет в ответ. И саблей по шее не наладит.

А учили Гошку так. На двух столбах подвесили на веревках небольшое бревнышко. На бревнышко приладили седло со стременами и колчаном, полным стрел, а на седло усадили Гошку.

Задача его была проста. В тридцати шагах от Гошки, на гибком пруте пялилась дырками-глазницами пустая тыква. Вот в эти дырки Гошке и следовало посылать стрелы.

Дедко Рёрех кричал «Гоп!» – Гошка вставал на стременах и посылал две стрелы. Если хоть одна попадала в дырку – хорошо. Если в дырку не попадало ни одной, но обе втыкались в тыкву, то тоже хорошо. Если нет, то дедко Рёрех угощал Гошку палкой: хлестал или тыкал – как захочет. Гошка мог уворачиваться: наклоняться, уклоняться, отбивать палку рукой, на которой был привязан маленький щит. Как угодно – но только не луком, который надо было держать в этой же руке. Казалось бы, попасть дважды с тридцати шагов в тыкву – дело нехитрое. Однако прут был гибкий, и после первого попадания тыква начинала мотаться туда-сюда. И – каждый раз по-разному. От резких Гошкиных движений бревнышко тоже раскачивалось. И Гошка больше думал не о том, как поразить мишень, а о том, как, промахнувшись, увернуться от палки, потому что даже в неподвижную тыкву попасть с раскачивающегося бревна казалось Гошке невозможным.

Однако после седмицы таких занятий Гошка приспособился и научился подниматься на стременах ровно и твердо. И даже в дырки начал попадать. Сначала – иногда, но раз за разом – чаще.

Но Рёрех, вместо того чтобы Гошку хвалить, кричал: «Гоп!» всё чаще и чаще. И приходилось Гошке целить в уже раскачивающуюся тыкву. Тут уж в дырку попасть – нечего и думать. Приходилось угадывать, куда после попадания дернется тыква. Иногда – удавалось. Так упражнялись еще одну седмицу.

А потом к бревнышку приладили еще одну веревку, свободный конец которой вручили Гошкиному ровеснику из дворовых холопов.

Теперь, верно, чтоб Гошке было веселей, мальчишка-холоп то и дело дергал веревку, раскачивая бревнышко. И очень-очень старался, чтобы Гошка промахивался, потому что так велел ему Рёрех, который пообещал скормить мальца медведю, если тот будет лениться.

Иногда в стрельбе делали перерыв, седло с бревнышка снимали, а для Гошки назначалось другое упражнение: взобравшись на столб, с его верхушки спрыгнуть на бревнышко, оттолкнуться, прыгнуть на второй столб, вскарабкаться повыше и метнуть сверху в злосчастную тыкву легкое копьецо.

Тыкву меняли раза четыре в день. А вот Гошку менять было некому. Лишь когда Рёрех видел, что Гошка совсем без сил, то позволял ему передохнуть. Недолго. Пока к бревнышку вновь прилаживали седло.

К обеду Гошка уставал настолько, что еле-еле мог натянуть лук.

Но поблажек не получал. Наоборот, дедко Рёрех бил его больнее и обзывал обидными словами: слабаком, девкой, давленым червяком и снулой лягухой.

Гошка даже не злился. Сил не было.