Наталия Ларионова - Шестая печать

— Во-первых вы русский, — сказала она, — а во-вторых, таковы расценки переводчиков.

Зная расценки переводчиков, я без труда определил, что девяносто процентов, запрошенной ей суммы приходилось на «во-первых». Пообещав ей подумать и заплатив по счету, я покинул кафе, оставив ее допивать пиво с пирожными и вернулся домой.

Занявшись переводами, я вскоре отложил их. Мысли все время возвращались к Кьяре. Я с ужасом вдруг обнаружил насколько мало я знаю о ней. Знаю имя и фамилию, то что она работает комиссаром в полиции Ундины и то что она самая прекрасная женщина на свете. Все это так, но вот для того, чтобы найти человека опираясь на подобный набор исходных данных, довольно трудно. И еще одно беспокоило меня. Как может исчезнуть комиссар полиции и почему, если так уж случилось в действительности, ко мне, в таком случае видевшим ее одним из последних не проявляется ни малейшего интереса. Надо узнать хотя бы ее домашний адрес и телефон, позвоню ей, а если она не сможет или не захочет со мной разговаривать напишу письмо.

Я решил собрать на интернете всю возможную информацию о Фаэдисе. На всякий случай заглянув в телефонный справочник Фаэдиса, но домашние телефоны комиссаров полиции, так же как и везде, там не приводились. Случайно я наткнулся на объявления горожан и между ними увидел одно заинтриговавшее меня. Оно было продублировано по-английски и гласило, что его автор, Гвидо Брунетти, готов оказать любые посильные услуги всем желающим, здесь же был приведен номер телефона, который я набрал без излишних раздумий.

Гвидо Брунетти из объявления действительно говорил по-английски, и выслушав, что я хочу от него помощи в получении информации о комиссаре полиции, после недолгих колебаний, сказал:

— Если сеньор переведет на мой счет сто евро в качестве задатка, я постараюсь сделать все возможное.

— Хорошо, пришлите номер счета мне по электронной почте, — согласился я.

Не придумав ничего больше, я отложил поиски. От ощущения одиночества не спасал даже Стен, похоже испытывавший то же самое. Я включил одновременно телевизор и музыкальный центр, но и это не помогло. Тогда я решил заняться переводами и сидел за компьютером так долго, пока не начал задремывать. Мое подсознание, стоило мне задремать, тут же подсунуло мне гнусную мыслишку.

Для Кьяры все это было не больше, чем курортный роман и она просто не желает больше меня видеть и слышать и вообще связь с русским может помешать ее карьере.

Дремота тут же отлетела от меня и покрывшись холодным потом, я придумал тысячу и один довод постарался переубедить сам себя в том, что это не так. И даже если это и так, то я хочу знать об этом наверняка, а не строить предположения. Я долго стоял под душем, как бы стараясь смыть с себя все мрачные мысли, а потом решив, что утро вечера мудренее, лег спать.

Утром, первым делом переведя деньги моему итальянскому помощнику, и выгуляв Стена, я вновь занялся переводами, от которых меня оторвал лишь телефонный звонок Милана.

После того как мы обсудили общие для нас проблемы, он почему то перешел на шепот и таинственным голосом сообщил мне:

— Ты знаешь, по городу пополз слух, что свое изобретение ты украл в России, русские это обнаружили и теперь назревает крупный международный скандал.

— Милан, но ведь ты то видел, как я все происходило.

— Да, но знаешь, это не я рассказываю такие вещи в городе, — как то вяло сказал он и попрощался.

Переводы, как то быстро закончились, новых заказов пока не было и я слонялся по квартире, не зная чем себя занять. Стянул из он-лайн библиотеки на интернете очередной детектив на русском языке и попробовал читать. Не удалось. Чтобы совсем не свихнуться, я занялся наведением порядка и, когда расставлял словари, из словаря Ожегова, вывалилась серебряная пластинка, о которой я уже забыл. Отложив дальнейшую уборку, я решил полностью отчистить ее, найдя это занятие более увлекательным.

Вымочив ее снова уже проверенным способом, я старательно спичкой отдирал грязь, стараясь открыть рисунок. Эта работа потребовала почти два дня необходимыми для жизни перерывами. Но зато результат получился замечательный. Моим глазам открылся рисунок с очень тонко проработанными деталями — на фоне каких-то строений был изображен рыцарь, сидящий на коне; накинутый на плечи рыцаря плащ красивыми складками спадал на круп лошади, голова рыцаря повернутая в полуанфас, была покрыта кольчужным шлемом из сплетенных колец. Меня удивила не только тонкая работа, но и то, насколько хорошо сохранилось лицо рыцаря, несмотря на все произошедшее с пластинкой. Рассматривая рисунок, я никак не мог отделаться от ощущения, что лицо рыцаря мне знакомо. Ощущение было настолько сильным, что я на всякий случай перебрал в памяти всех знакомых, но затем поняв, что занимаюсь несусветной глупостью, я оставил это занятие.

Вот только ничего особенного на ней не было — каких-нибудь таинственных надписей, с зашифрованным текстом или плана места, где зарыт клад, вот только в углу я нашел одиноко стоящую ногу, но рисунок в как раз в этом месте был сильно подпорчен временем и я решил не придавать этому значения.

Налюбовавшись на рисунок, я засунул пластинку на уже традиционное место — в словарь Ожегова.

Может быть тому виной перемены, произошедшие во мне, но многие знакомые перестали здороваться со мной. Во время прогулок со Стеном у собачников не находилось времени со мной пообщаться. Не могу сказать, что бы меня это так уж сильно задевало, но нарастало ощущение, что я проваливаюсь в какой то вакуум.

Спасался я только вновь приходящими заказами на переводы. В нормальных условиях я бы сказал, что их приходит слишком много, но превратив работу в средство для отключения от действительности, теперь сожалел, что не получаю вдвое большего количества, на которое согласился бы и без таких выгодных условий, которые они содержали.

В библиотеке, я взял самоучитель итальянского и старательно штудировал его. Решив самостоятельно разобраться с тетрадью Руджеро и помня о своем опыте с моими коллегами — переводчиками с итальянского, я, потратив два вечера, набрал на компьютере одну страницу из его записей. Это оказался поистине титанический труд, Руджеро писал скорописью и, если бы в тетради не было заметок написанных на английском, то не уверен, получилось бы вообще что-нибудь из моей затеи. Но и так, из за того, что в записях было огромное количество сокращений, которые я пытался расшифровать, используя итальянско-русский и итальянско-английский словари, почти полстраницы занимали слова выделенные мной, возле которых в скобках были приведены другие возможные варианты слов, вполне подходящих к этому сокращению. Как бы то ни было, к концу второго вечера работа была закончена и я, найдя на интернете программы электронных переводчиков, попытался сделать перевод набранного мной сначала на русский язык. Результат давал не больше смысла, чем письмо, написанное героями мультфильма «Каникулы в Простоквашино», то есть не давал никакого смысла вовсе, попытка же перевода на чешский, придала всей этой бессмыслице еще и сексуально-озабоченный оттенок. На другие языки я и пытаться переводить таким образом не стал, но решил и остальные записи занести в компьютер, в какой-то мере для того, чтобы не таскать за собой кипу бумаги с копиями тетради.