Леонид Глыбин - Дангу

A Mapдан все наигрывал на флейте, и темп становился все резче и быстрее.

— Ну что, скажешь, где бриллианты? — спросил Бадмаш.

Но Григорий молчал. Кобра все быстрее раскачивалась в такт музыке, все ближе и ближе поднимаясь к лицу Семенова. Она почуяла запах крови, и это разъярило ее еще больше. Музыка перешла на высокие ноты, на какой-то неистовый фальцет. Змея перестала качаться и замерла, повинуясь звуковому приказу Мардана. Не переставая играть, он махнул свободной рукой Бадмашу.

— Собака, где бриллианты? — рявкнул Бадмаш. — Змея ждет приказа Мардана, Мардан ждет приказа Бадмаша! Ты понял?

Григорий по-прежнему молчал. И в эту секунду что-то с легким свистом пронеслось в воздухе. Голова кобры, словно срезанная бритвой, упала на землю, а туловище в предсмертных конвульсиях начало бешено свиваться и развиваться. Все остолбенели. С кроны баньяна на каменные плиты двора мягко спрыгнул человек гигантского роста.

— Никитка! Сынок! Спаситель мой! — прошептал Григорий распухшими губами.

Один разбойник успел опомниться и схватился за меч, намереваясь броситься на незнакомца. Но Дангу молниеносным движением вырвал из колчана еще один дротик, и тут же разбойник рухнул с пронзенным горлом, захлебываясь собственной кровью.

Одним прыжком Дангу оказался около Григория и взмахом кинжала обрезал путы, которыми тот был привязан к пыточному столбу. Затем подскочил к Бадмашу и, схватив за горло, легко приподнял над землей.

— Ты спрашивал, какой еще раджа? Так вот он, которому принадлежат бриллианты! Это — я, русский княжич Никита Боголюбов. Спутник этого фаренги. Я пришел к тебе сам.

Бадмаш, хоть и отличался внушительной комплекцией, выглядел просто ребенком по сравнению с великаном Дангу. Он беспомощно барахтался, размахивая руками и ногами, и уже начал задыхаться, выпучив глаза и пуская изо рта слюнявые пузыри.

— Никогда не смей требовать чужое добро, это раз, и потом, почему ты так жестоко мучаешь моего Григо? Мы, кангми, так никогда не делаем.

Дангу усмехнулся, еще крепче сжимая свои стальные пальцы вокруг шеи афганца и вглядываясь в его стекленеющие глаза.

— Никитка! Сынок! Брось ты эту падаль, — негромко произнес россиянин. — Да простит его Господь Бог Всеспаситель.

— Поблагодари Григо, что остался жив, — пробурчал Дангу. — Ты — дрянь, ты хуже шакала.

Он разжал пальцы, и Бадмаш, почти бездыханный, мешком рухнул на землю. Али вознамерился было помочь своему господину, но, увидев, как Дангу положил руку на колчан с дротиками, застыл в немом ужасе.

Осмотревшись при свете затухающего костра и убедившись, что все спокойно, Дангу взвалил Григория на плечи и скрылся в ветвях баньяна.

Кряхтя и охая, Бадмаш привстал, затем с трудом сел. Было очень больно.

— Шакал вонючий! Чуть шею не сломал, — бормотал афганец, осторожно ворочая головой.

Его ярости не было предела. Такого унижения, да еще в присутствии подчиненных, он никогда не испытывал. Он опять грязно выругался.

— Арэ, Али! Пока я не расправлюсь с этой обезьяной, я не успокоюсь, Валла-билла! И не уйду из Кашмира! Нет, не уйду! И этот ублюдок еще отдаст свои бриллианты и будет рыдать и умолять меня сохранить ему жизнь.

Страх, вызванный неожиданным появлением пришельца и его решительными действиями, прошел, и Али, приосанившись, ответил Бадмашу:

— Да будет так, хузур! Но у нас много добычи, в Кашмире она станет мешать.

— Я знаю, — злобно сплюнув и сверкнув глазами, сказал Бадмаш. — Для этого я и ездил к перевалу Пир-Панджал, чтобы переправить добро туда, поближе к Индии. Я нашел там в глухом лесу укромное место.

— Но все равно в Кашмире опасно. Ведь субедар Мансур-хан постоянно тебя здесь ищет. Он знает о твоих претензиях на владычество и не даст нам спуску. И не забывай, что мы захватили Кутиб-ханум, дочь хана Галдана, ее евнухов, слуг, невольниц. Это опасная добыча.

— Мы за нее потребуем хороший выкуп, — важно возразил Бадмаш.

— Когда еще мы его получим! — пожал плечами Али.

— Да замолчи ты, трус! — рявкнул афганец. — Впрочем, ладно, продолжай. Чего ты хочешь?

— Я предлагаю вот что: перевезем все добро следующей же ночью в Нагабал, а затем через Пир-Панджал спустим в Индию и быстро продадим в Лахоре. Нам нужны деньги.

— А эта проклятая обезьяна? — Бадмаш сжал кулаки и вскочил. Его красивое лицо налилось от гнева кровью.

— Вернемся и расправимся с ним.

— Тхик! — промолвил, чуть подумав, Бадмаш. — Ты меня уговорил, Валла-билла! Неси вина и сладкого.

— Арэ! Арэ! — хлопнул в ладоши Али.

И тотчас как из-под земли вырос главный повар.

— Чего изволит хузур?

— Сангари и халву.

— Как скажет хузур! — И повар исчез.

— Позволь обратиться, — угодливо склонился перед афганцем Али. — Еще одна новость.

— Ну, говори! — лениво махнул рукой Бадмаш, устраиваясь поудобнее на ковре и потирая шею.

— Когда ты был в длительном отъезде и мы после успешной атаки на Зоджи-Ла перевезли все награбленное сюда, мне рассказали Айша и Сюй Цинь — две старухи, приставленные к невольницам и Кутиб-ханум, — что… что… — Он остановился, с опаской поглядывая на Бадмаша.

— Почему остановился, продолжай! — приказал афганец.

— …Что на перевале исчезла самая красивая невольница по имени Дарья.

— Что? — Бадмаш нахмурил брови и вскочил. — Куда же она делась? Может быть, ее случайно убили?

— Хузур! В том-то и дело, что нет! Я последним уходил с перевала и все там напоследок обыскал. Прикончил четырех раненых, но женщины нигде не видел ни живой, ни мертвой.

— Но где же она?

Али потупил голову, немного помолчал, а потом сказал:

— Наши люди видели ее в Сонамарге в компании этого фаренги и коричневой обезьяны.

— Что? Что ты сказал?

Бадмаш взмахнул рукой. Пиалы, бутылки, блюдо с халвой — все, что принес на подносе повар, покатилось со звоном на землю.

— Хузур! Более того! Они теперь пользуются здесь в Шринагаре покровительством Парвеза, личного ювелира субедара Мансур-хана.

— Пошли быстро в зенану! — крикнул Бадмаш, и оба почти бегом устремились в главный зал храма. Два чаукидара, охранявшие вход, почтительно склонили головы и стукнули об пол копьями. Миновав зал, Бадмаш и Али повернули налево в длинный коридор с каменными колоннами, в конце которого находилась зенана. Евнух у двери посмотрел вопрошающе.

— Осел! Ну-ка позови старух, живо!

Евнух поклонился и исчез внутри помещения, из которого, несмотря на позднюю ночь, доносились смех, женские голоса, звон посуды. Оттуда торопливо выскочили две женщины. Одна — уйгурка Айша в темно-зеленом халате и белых шароварах, вторая — совсем старая, морщинистая китаянка Сюй Цинь в длинной стеганой безрукавке поверх желтого платья. Обе остановились, с испугом посматривая то на Али, то на Бадмаша.