Поль Феваль - Роковое наследство

Карпантье кивнул Ирен в знак того, что пора уходить. Она накинула шаль, надела шляпу.

– Мой мальчик, – сказал Винсент, – холст и в самом деле следует натянуть на подрамник. Я хочу хорошенько рассмотреть это полотно. Когда все будет готово, поверни его к стене. Я покупаю у тебя эту картину и не желаю, чтобы ею любовался кто-нибудь, кроме меня.

Дама, которая позировала Ренье, не снимая вуали, имела гораздо более непосредственное отношение к картине Разбойника, чем можно было предположить. Потому-то мы и начали с описания картины, которая, кстати, стояла теперь в мастерской под чехлом, как J того пожелал приемный отец Ренье.

Карпантье передумал, или настроение у него изменилось, словом, картина перестала его интересовать. Он бывал в мастерской все реже и реже, и во время этих визитов, которые раз от разу становились все короче, мысли его витали неизвестно где.

Ренье, доверчивый от природы, бодрый телом и духом, не склонен был сокрушаться из-за таких пустяков.

Постоянную озабоченность Винсента он объяснял тем, что архитектор получает все больше заказов и трудится от зари до зари.

Понапрасну простучав три-четыре вечера кряду в дверь особняка Карпантье, юноша говорил себе:

– Отец не любит бывать дома: видно, все тоскует по покойнице-жене.

Однажды утром, через несколько дней после визита Ирен, о котором мы уже рассказывали, Ренье в одиночестве работал в своей мастерской над заказом графини де Клар.

Юноше не нравились сделанные наброски; он уже пораздевал немало натурщиц, но так и не нашел женщины, с которой можно было бы писать тело Венеры.

За работой Ренье напевал мотив итальянской песенки; пел он просто, без претензий, но чисто и звонко.

Стояло ясное утро, яркий свет заливал мастерскую; весь воздух вокруг был, казалось, напоен молодостью и добротой, а перед мысленным взором Ренье все сверкала улыбка Ирен.

Будущее виделось Ренье в розовом свете. Ирен шел шестнадцатый год. Одинокой жизни юноши предстояло кончиться всего через два года, а, может, и раньше... Впрочем, и эта жизнь была неплоха. Ее наполняли надежды и согревала уверенность, похожая на мечту, которая вот-вот сбудется, осуществление которой уже так близко, что сердце замирает в предвкушении восторга!

Ренье был так глубоко счастлив, что ему даже становилось страшно.

Чувство его было не из тех, что ищет выражения в пылких речах.

Любовь, которая превратилась в естественное состояние человека, вошла в его плоть и кровь и живет вместе с ним, не имея ни начала, ни конца, – такая любовь не нуждается в словах.

Лучше всего ее передает неизменная светлая радость, наполняющая душу.

Посторонние иной раз усматривают в такой радости нечто оскорбительное для себя, считая ее чем-то вроде демонстрации физического здоровья при больном человеке. Особенно это задевает женщин.

Их подмывает нанести такой любви кровавую рану и придать ей тем некоторый драматизм.

В доме, где жил Ренье, у входа с улицы Вавен размещалась каморка консьержки; на окне этой комнатенки висело объявление: «Требуются натурщицы». В то утро консьержка поднялась к Ренье и сообщила, что его спрашивает дама.

Слово «дама» женщина произнесла особенным образом. Впрочем, обычно она просто говорила «торговка телесами».

Сурово, Конечно, однако следует учесть, что мамаша Малагро была по-своему добродетельной особой. Так, скажем, к старому профессору со второго этажа она пропускала только прилично одетых барышень, да и то не всех, a лишь таких, которые, уходя, одаривали ее разными безделушками.

– Хороша собой? – осведомился Ренье.

– А вам-то, святая невинность, не все ли равно? – отрезала привратница.

– Тут вы правы, мне и в самом деле все равно, – ответил Ренье, смеясь.

Во взгляде, который бросила на него консьержка, можно было прочесть жалость и восхищение одновременно.

– Он к тому же еще и шутник, – проговорила мамаша Малагро, – и впридачу красив, как черт... Дама под вуалью, так что ничего не разглядишь. Но у нее восхитительные манеры, а про фигуру я уж не говорю...

Вместо комментариев она чмокнула губами, поцеловав собственные пальцы.

Если бы существовал «Словарь языка консьержек», то сочетание «восхитительные манеры» значилось бы в нем синонимом к слову «умаслить».

Ренье велел впустить даму.

Все в ней, как мы уже говорили, изобличало принадлежность к высшему обществу.

Ренье поздоровался и осведомился:

– Сколько вы с меня запросите?

На губах его играла улыбка, которую в любом другом случае можно было бы назвать самодовольной.

У Ренье же она не выражала ничего, кроме неподдельного испуга, который был бы смешон, когда б не добродушная наивность юноши.

Дама, в тон Ренье, отвечала лукаво:

– Я не собираюсь покушаться на ваше сердце. Я, возможно, замужем. Меня ждут мои нищие.

Ренье слегка покраснел.

– Речь герцогини, – отозвался он. – Но знаете ли, сударыня, я не силен в таких играх. Скажите мне попросту, сколько вы хотите.

– Сначала надо выяснить, подхожу ли я вам, – проговорила дама.

– В этом я разберусь! – воскликнул Ренье. Поразмыслив, он добавил:

– Может, мы с вами уже встречались?

– Нет! – возразила незнакомка. – И давайте к делу. Мне не терпится услышать, согласны ли вы на мое предложение.

Ренье покорно удалился.

– Можно! – вскоре крикнула она, как ребенок, играющий в прятки.

И Ренье увидел перед собой обнаженное женское тело; голова и ступни были скрыты газовой тканью, заменявшей облако.

Художник не поверил своим глазам. Перед ним была сама Красота во всем своем ослепительном сиянии, Венера, воплощение сладострастья, возлюбленная богов, вдохновительница античной лиры.

– Вас устраивает? – осведомилась незнакомка, даже под «облаком» не снявшая черной вуали.

– Вы много запросите, – ответил Ренье, стирая прежний набросок.

– Я не потребую с вас денег, – возразила Венера. – Пока мы будем обсуждать условия нашей сделки, я позволяю вам украсть несколько линий моего тела. Я тоже родом из Италии. Волею судеб я оказалась вовлеченной в одну таинственную историю. Трагическая они или комическая – вам знать не обязательно. Далее: я случайно увидела у вас одну картину...

– Картину Разбойника! – догадался Ренье. – Я начинаю подозревать, что она заколдована. Кто бы на нее ни взглянул, сразу кого-то узнает...

– И вы, я полагаю, узнали себя! – произнесла Венера полушепотом.

– Возможно. Что дальше? – спросил Ренье. – Вы хотите картину за то, что будете мне позировать? Но она уже продана, вернее, подарена... Правда, я могу сделать копию.

– Мне не нужна картина, – ответила незнакомка. – Мне нужна история картины.