Уилбур Смит - Птица солнца

Вернувшись за несколько минут до полуночи, я позвонил в номер Салли и еще раз через час, когда отказался от попыток уснуть. Ни на один из звонков не ответили, и телефон отчаянно гудел, как насекомое, на призыв которого никто не откликается. Уснул я перед самым рассветом.

Разбудил меня Лорен, невероятно энергичный и бодрый. В восемь он закричал в телефон:

— Пришел великий день, Бен. Давай позавтракаем. Я заказываю, что тебе взять?

— Кофе, — пробормотал я, а когда прибыл в его апартаменты, перед ним стояло огромное блюдо с бифштексами, свининой, почками и яйцами и еще копченый лосось, для затравки — овсянка, а напоследок — мармелад и кофе. Обычный завтрак Лорена.

— Тебе понадобятся силы, партнер. Садись и ешь, парень.

Солидно подкрепившись, я провел все утро на волне ожидания и чувствовал себя, как лев, к которому в полдень должны прийти гости. Говоря «лев», я имею в виду льва-людоеда. Я смазал гладко выбритые щеки двойной дозой диоровского крема, надел темный кашемировый костюм с темным галстуком, а Хилари вставила мне в петлицу гвоздику. Я благоухал, как розовый сад, перемещался бодрой пружинистой походкой, и чувствовал себя охотником в засаде.

Мы с Лореном вошли, и гул голосов стих. Появление Лорена всегда вызывает тишину. Слышался только один громкий голос — убедительная имитация речи английской аристократии; он гремел в зале. В центре кружка своих подпевал стоял Уилфрид Снелл, возвышаясь над ними, как скверный памятник себе, любимому. Ноги его были расставлены, корпус откинут как у беременной, которой приходится уравновешивать огромный живот. Словно у Снелла на талии висел полупустой бурдюк с вином. Чтобы скрыть гигантский живот, Уилфриду потребовалось столько костюмного материала, что хватило бы на театральный занавес. На грудь нисходил каскад подбородков, белых и мягких, будто целлофан заполнили грязным молоком. Рот на белом фоне казался глубокой пурпурной щелью и был постоянно открыт, даже когда Снелл молчал (что случалось чрезвычайно редко). Волосы — густой буйный кустарник, откуда на плечи и лацканы непрерывно падал мягкий белый снег перхоти. Сверх того, Снелл с головы до ног был увешан разными предметами: на шее, как бинокль командира танка, пара очков для чтения, золотой нож для обрезания сигар торчит из кармана для монет, из петлицы свисает монокль на черной ленточке, блестит цепочка часов и кольцо для ключей.

Я незаметно, но упорно, стал приближаться, останавливаясь, чтобы поздороваться со знакомыми и поболтать с коллегами. Кто-то сунул мне в руку стакан, и я оглянулся.

— Шотландское виски, для храбрости, — улыбнулась мне Салли.

— Мне оно не нужно, любовь моя.

— Поговори с ним, — предложила она.

— Я отложу это удовольствие напоследок.

Мы не таясь посмотрели на него, этого самозваного барабанщика от археологии. Поток его книг разошелся в количестве полумиллиона экземпляров — книг, написанных в точном соответствии со вкусами публики. Книг, в которых он опасно балансировал на грани плагиата и клеветы. Книг, где научный жаргон выдавался за эрудицию, факты искажались или отметались в угоду взглядам автора.

Я человек не злой и не злопамятный, но когда я смотрел на этого надутого палача, на этого мучителя, этого… короче, когда я смотрел на него, глаза мне застилал кровавый туман. Я двинулся прямиком к зоилу.

Он заметил меня, но не придал этому значения. Все собравшиеся следили теперь за происходящим — они, вероятно, предвкушали эту встречу с того самого дня, как получили приглашения. Круг расступился, давая мне возможность приблизиться к великому человеку.

— Несомненно… — трубил Уилфрид, глядя куда-то ввысь, поверх моей головы. (Обычно он любое свое заявление предваряет подобным рекламным началом.) — …Как я всегда утверждал… — долетал до самых дальних углов его голос, а я терпеливо ждал. (На такой случай тщательно отрепетировал улыбку: застенчивую, стыдливую, скромную.) — …Общеизвестно… — обычно это означало, что Уилфрид считает теорию неправильной. — …По правде говоря… — и он произносил вопиющую ложь.

Наконец он опустил взгляд, умолк на середине фразы, вставил в глаз монокль и, к своей радости и удивлению, обнаружил старого друга и коллегу доктора Бенджамена Кейзина.

— Бенджамен, дорогой мой малыш, — воскликнул он, и это существительное вонзилось в меня, как стрела в бычий бок. — Как приятно вас видеть!

И тут Уилфрид Снелл поступил весьма неосмотрительно. Он лениво протянул мне большую, мягкую белую волосатую руку. На мгновение я не поверил в такую удачу; в тот же миг

Уилфрид вспомнил, как мы обменивались рукопожатием в прошлый раз, шесть лет назад, и спохватился. Но его реакция не идет ни в какое сравнение с моей, и я успел схватить его руку.

— Уилфрид, — заворковал я, — мой дорогой, дорогой друг. — Рука его казалась перчаткой, полной мягкого желе, и только когда пальцы углублялись на пару дюймов, чувствовалась кость. — Мы так рады, что вы приехали, — улыбнулся я, (Он по-женски взвизгнул. На обвислых пурпурных губах показались несколько капель слюны.) — Как добрались? — спросил я, по-прежнему застенчиво улыбаясь. (Уилфрид начал подергиваться, переступая с ноги на ногу. Пальцы мои почти исчезли в мягкой белой плоти, теперь я ощущал каждую кость. Словно бы медуза запуталась в леске для ловли форели.) — Нам непременно надо поболтать, — сказал я. (Из Уилфрида начал выходить воздух. Негромко шипя, Снелл обмяк — съежился, как проткнутый воздушный шарик.)

Неожиданно собственная жестокость вызвала у меня отвращение, я рассердился на то, что поддался слабости. Я выпустил его руку, и возобновление кровообращения, должно быть, вызвало не меньшую боль, чем мое жестокое пожатие. Он нежно прижал руку к груди, большие равнодушные глаза наполнились слезами, губы дрожали, как у капризного ребенка.

— Пойдемте, — мягко сказал я. — Позвольте предложить вам еще выпить. — Я повел его, как погонщик ведет слона. Но Уилфрид Снелл — «гуттаперчевый мальчик» и быстро пришел в себя. Весь завтрак до меня доносились обрывки его тирад. В своем лучшем стиле он «не оставлял камня на камне» и «выдавал всем маленькую тайну». Насколько я слышал, он повторял свои выводы о том, что центральноафриканские руины относятся к средним векам и созданы банту, легко и с юмором прохаживаясь в адрес моих теорий. Одно время я видел, как он держит над тарелкой мою книгу «Офир» и что-то читает из нее под дружный смех соседей по столу.

Но мне приходилось использовать все свое искусство, чтобы предотвратить другой кризис. Моей соседкой была Салли, и сидели мы напротив Стервесантов. Через пять секунд Салли заметила новый бриллиант Хилари. Она не могла не заметить его — он рассыпал по всему залу серебристые блики, блестящие как стрелы. Половину завтрака Салли молчала, но каждые несколько секунд ее взгляд устремлялся к сверкающей драгоценности. Остальные ловили каждую возможность заговорить, и за столом слышался смех и возбужденные разговоры. Лорен, казалось, был особенно внимателен к Хилари, но вдруг наступила тишина.