Владимир Дудченко - Канал

За окном грузовика проносились знакомые картинки: пресноводный канал с серо-бурой водой, мерцавший солнечными бликами, поля с башнями голубятен, минареты мечетей в окружении финиковых пальм и зарослей опунции. Полещук высунул руку наружу и щелчком отправил туда окурок. На мгновенье кисть обожгло потоком горячего, как из духовки, воздуха. Он достал из кармана пачку «Клеопатры», вытащил сигарету и протянул пачку сержанту. Тот отрицательно мотнул головой и сказал:

— Шукран! Ма бадахханши! [Спасибо! Не курю! — ег. диалект]

— Уваллахи гариб! [Удивительно ей Богу! — ар. яз. ] — произнес Полещук, сунул пачку в карман, щелкнул зажигалкой, затянулся ароматным дымом и вернулся к своим мыслям.

Не повезло, подумал он, Агеев заболел, и можно было еще несколько дней побыть в Каире… Не очень похоже, чтобы Юра по-настоящему захворал — накануне вместе спирт под Марусин борщок пили… И все было нормально. А как ехать на канал — живот прихватило! Бывает, конечно, и не такое… Если бы не Белоглазов, то еще пару-тройку дней можно было отдохнуть и с Тэтой встретиться…Не повезло, черт побери! Как только референт узнал про болезнь Агеева, тут же — езжай один! И будь на связи с батальоном в Абу-Сувейре! Обстановка, мол, сложная. А когда она была простой на канале?

Полещук хмыкнул и достал из портфеля флягу с водой. Не предлагая водителю, сделал пару глотков и завинтил крышечку. Так, сержант довезет меня до Исмаилии, думал он, потом надо будет искать еще одну попутку до Фаида. А это сложнее. Ладно, прорвемся с Божьей помощью!

— Может, довезешь меня до Фаида? Ракыб? [сержант — ар. яз. ] повернулся он к водителю. — Это же недалеко.

— У меня военный груз, мистер хабир, — ответил сержант. — Я и вас, эфенди, взял, нарушив приказ…

— Ладно, ракыб, не волнуйся, — сказал Полещук. — Ты же видел мой карнэ [документ — ег. диал. ] — проблем с военной полицией не будет.

— Я знаю, эфенди. Но до Фаида не могу, у меня приказ.

— Квейс, я ахи, — сказал Полещук, поняв, что уговорить сержанта нарушить приказ не получится. — Хорошо, довези меня хотя бы до поворота на Фаид.

— Хадыр, эфендем! — согласился сержант. — Но если полиция, вы покажите свой карнэ. А то сидеть мне в калабуше…

Полещук кивнул и посмотрел на часы. Поздновато выехал, подумал он, время — к одиннадцати. Монотонно гудел двигатель, деревья вдоль шоссе сливались в бесконечную зеленую ленту, слипались глаза. И Полещук, откинувшись назад, задремал…

— Хабир! — потряс его за плечо сержант. — Проснитесь! Чай или кофе?

Полещук дернулся и, чуть не сбив сержанта с ног, спрыгнул на землю. Тонкая камуфляжная рубашка прилипла к спине, и Полещук недовольно поморщился.

— Где мы? — спросил он, оглядываясь.

— Нифиша, мистер! До Исмаилии десять километров… Устал, надо отдохнуть…

Справа за дорогой среди финиковых пальм виднелись белые хибарки этой самой Нифиши, а здесь на перекрестке под двумя тентами шла оживленная торговля всякой мелочевкой. Сержант вручил Полещуку чашечку кофе, крикнул насчет холодной воды, которую на маленьком подносе тут же принес мальчишка в грязной галабийе, и пошел рассматривать товар, разложенный на земле.

Полещук выпил стакан холодной воды и, попивая кофе, прошелся вдоль ряда торговцев, громко рекламировавших свой товар. На самом краю стояла девчонка, на взгляд лет 15–16, торговавшая жареным арахисом. И Полещук, пораженный красотой молодой египтянки, остановился.

— Бикям суданий? [Почем арахис? — ег. диал. ] — спросил он, глядя на тонкие черты ее смуглого лица, платочек на голове, повязанный на голове, как это обычно делают взрослые женщины, и цветастое застиранное длинное платье.

— Би-баляш ли хадритак [Для господина — даром! — ег. диал. ] — засмеялась девчонка. — Два пиастра!

Полещук взял кулечек арахиса, дал ей фунтовую банкноту и сказал:

— Инти гямиля! [Ты — красавица — ег. диал. ] Как тебя зовут?

— Мариам, — сверкнула карими глазами девчонка, улыбнулась и стала развязывать узелок с монетками, чтобы отсчитать сдачу.

— Сдачи не надо! — отмахнулся Полещук, удивляясь тому, какие красивые девушки бывают даже среди самых обычных египтянок, и стараясь не рассматривать Мариам в упор.

А ведь она — простая бедная феллашка из деревни, подумал он, и вдруг — такая необычная красота! И фигурка, похоже, отличная, что просматривается даже под просторным платьем. Отмыть бы эту египетскую Машу да приодеть — и дала бы она фору многим королевам красоты мирового уровня!

— Учишься в школе, Мариам? — спросил Полещук. — Или…?

— Закончила начальную школу, — ответила девушка, и улыбка на ее лице погасла. — Теперь помогаю родителям в поле… И арахис вот продаю… Недолго осталось…

— Что значит, недолго осталось? — не понял Полещук.

— Замуж меня отдают, — тихо произнесла Мариам. — А я не хочу за него!..

И она откровенно рассказала Полещуку печальную, но в общем-то обычную для патриархального Египта историю о том, что ее собираются отдать замуж за старого вдовца из их деревни, хромого и некрасивого, но богатого. У которого большой дом, много земли и трое детей… У моих родителей, сказала Мариам, это — единственная возможность выбраться из нищеты. А он ждал, когда мне исполнится 16 лет…

Полещук слушал откровения молодой египтянки и думал о том, что ее рассказ очень похож на сюжеты из индийских или местных фильмов, столь любимых зрителями в Союзе. Реальная жизнь, пришел он к выводу, бывает более драматичной, чем фантазии сценаристов и режиссеров.

— Я твердо решила, — сказала Мариам, — не пойду за него замуж! Лучше убегу в Каир!

— Против воли родителей? — удивился Полещук.

— Больше мне ничего не остается, — потупила глаза молодая египтянка. — Найду там работу, поживу, стану на ноги, а потом повинюсь перед родителями… Но с этим жить не буду. Никогда!

Полещук зажег сигарету и бросил взгляд на торговцев-египтян, прислушивавшихся к его разговору с Мариам. Ее будущее в Каире легко предсказуемо, подумал он. В лучшем случае — служанка, а в худшем, при такой внешности — панель…

— Ты мне не сказал, как твое имя, эфенди? — спросила девушка.

— Искяндер, — ответил Полещук.

— Искяндер? — вопросительно сказала она. — Странное имя… Не наше…

— Я и есть не ваш, я — русский.

— Русский? Настоящий русский? Не может быть! Ты же по-нашему говоришь! — воскликнула Мариам, и торговцы, как по команде, повернули головы в их сторону.

— А тебя, девушка, не накажут за то, что ты так свободно общаешься с незнакомым мужчиной? — понизив голос, спросил ее Полещук. — Это же харам, запретно!

— Это у мусульман харам, — ответила Мариам. — А я — христианка! — Она показала свое запястье с вытатуированным крестиком и гордо добавила: