Роберт Стивенсон - Мастер Баллантрэ

— Ваши слезы делают вам честь, — сказал милорд, заметив, что я вытер глаза, — и я чувствую себя крайне пристыженным, да, крайне пристыженным, — повторил он дрожащим голосом. — Но я должен сказать вам, что вы относитесь ко мне не вполне справедливо. Я люблю Генри, я всегда его любил. Джемса, действительно, я не стану этого отрицать, Джемса, быть может, я люблю еще больше, но, во всяком случае, оба сына мне дороги. Вы, в сущности, не имеете полного понятия о том, какой симпатичный человек мой Джемс, так как вы познакомились с ним уже после того, как он вернулся из своего изгнания и после того, как он перенес столько мучений во время своего странствования. Бедный мальчик, как много он страдал, и за что только он так мучился! А между тем, даже и от такой тяжелой жизни он нисколько не очерствел. Он остался все таким же ласковым и любезным. Он несравненно сердечнее своего брата. Но я не стану больше говорить о нем. Поговорим лучше о Генри. Все, что вы сказали мне про его характер, правда, действительно правда. Я знаю, что он великодушен, я в этом нисколько не сомневаюсь. Но это такого рода добродетель, которая порой остается никем не замеченной. Во всяком случае, мистер Маккеллар, я обещаю вам позаботиться о том, чтобы все это кончилось, чтобы неприятных сцен между моими сыновьями не происходило. Я был слаб, нет, вернее, я был глуп.

— Я не имею права слушать, как вы сами себя обвиняете, милорд, — сказал я, — когда я сам настолько же виноват в том, что случилось, как и вы; мне следовало сказать вам обо всем раньше, быть может, тогда все вышло бы совсем иначе. Вы были не слабы, а вас обманывали. Вас надул хитрый обманщик. Помните, как ловко он обманул вас, уверяя, что его жизни грозит опасность, он таким же ловким способом обманывал вас во всех отношениях. Я говорю вам все это с той целью, чтобы постараться вырвать его образ из вашего сердца и заставить вас вспомнить, что у вас есть более достойный сын, вспомните о нем, подумайте о том, что он единственный достоин вашей любви.

— Нет, нет, — сказал лорд, — у меня два сына, и оба они в равной степени достойны моей любви.

Я сделал жест, выражавший нечто вроде отчаяния, он взглянул на меня, и выражение его лица изменилось.

— По всей вероятности, вам известно про моего старшего сына что-нибудь особенно дурное? — спросил он.

— Да, не скажу, чтобы особенно хорошее, — ответил я. — Я слышал, например, еще нынешней ночью, как мастер Баллантрэ сказал мистеру Генри, что нет такой женщины, которая не предпочла бы его, мастера Баллантрэ, мистеру Генри.

— Я ничего не желаю слышать про мою невестку, — закричал лорд, и, судя по тому, что он тотчас понял, о ком я говорю, хотя я не называл ни одного имени, я понял, что он отлично замечал, что происходило между его любимцем и миссис Генри.

— Я и не говорю о ней ничего дурного, — сказал я. — Я говорю только про мастера Баллантрэ и про мистера Генри, и если вы все еще сомневаетесь в том, что старший сын ваш вас надувал и притворялся перед вами, то я скажу вам, что я, я сам, опять-таки нынешней ночью, был свидетелем, как мастер Баллантрэ сказал мистеру Генри, что миссис Генри любит не мужа, а его.

— И они поссорились? — спросил лорд.

Я кивнул головой.

— В таком случае, я тотчас отправлюсь к ним, — сказал он, собираясь вылезти из постели. — Мне надо торопиться, надо торопиться.

— Нет, нет! — закричал я, удерживая его за руку.

— Ах, пустите меня, не мешайте, — сказал лорд, — быть может, вы не понимаете, но это очень опасные слова, могущие привести к весьма печальным последствиям.

— Да, милорд, слова эти привели к ужасным последствиям, — сказал я. — Неужели вы все еще не понимаете, что я хочу сказать вам и на что я не решаюсь?

Он умоляющим взором взглянул на меня. Я бросился перед ним на колени.

— О, милорд, — закричал я, — вспомните о том, который остался в живых, вспомните о нем, о младшем вашем сыне, которого жена ваша также подарила вам, и о котором все мы слишком мало заботились, которому мы не помогли нести его тяжелый крест, вспомните об этом несчастном грешнике и забудьте о себе. Это ваша обязанность, этого требует ваш долг, ваш христианский Долг, и таким образом вы заслужите царство небесное. Вспомните о нем, как и он теперь думает исключительно о вас, это я знаю, потому что он сказал мне: «Кто сообщит об этом моему бедному старику-отцу?» таким тоном, которого я никогда не забуду. Вот для того, чтобы сообщить вам о случившемся и чтобы выпросить у вас прощение несчастному, я пришел к вам и лежу теперь у ваших ног.

— Пустите меня, пустите меня, я хочу встать! — закричал лорд и, оттолкнув меня, вскочил на ноги раньше, чем я успел встать. Голос его звучал теперь громко, лицо было бледно как полотно, а глаза совершенно сухие и взгляд какой-то напряженный.

— Вы слишком много говорите, — сказал он. — Скажите мне лучше коротко и ясно, где это происходило?

— В аллее из кустарников.

— А где мистер Генри? — спросил он.

Я сообщил ему о том, где я оставил его, после чего он на минуту задумался, а затем спросил:

— А мастер Джемс?

— Я оставил его лежащим на земле, между горевшими свечами.

— Как между свечами? — закричал он, подбегая к окну и отворяя его. — Как можно было оставить свечи. Ведь с улицы можно видеть, что делается в саду, когда он освещен.

— В такое позднее время никто не проходит, — возразил я.

— Ничего неизвестно. Один человек может пройти, — ответил он, — довольно и этого. Однако, послушайте, что это такое, что это за шум?

Это был шум весел, и я объяснил это лорду.

— Это свободные торговцы, — сказал милорд, — они проезжают мимо нас по заливу на своих лодках. Бегите, Маккеллар, потушите свечи. А я пока оденусь, и когда вы вернетесь, мы с вами рассудим, как лучше всего поступить.

Я спустился по лестнице и вышел из дому. Издали я уже видел свет, который свечи бросали на аллею, и я упрекал себя за свою неосторожность и за свою небрежность. Когда я подошел к месту трагедии, я стал упрекать себя еще сильнее за свою оплошность. Как оказалось, одна из свечей была опрокинута и потухла, в то время как другая горела и бросала яркий свет на замерзшую землю. Вследствие того, что ночь была такая темная, освещенное место казалось еще светлее. И вот, между свечами, посреди, находилось огромное кровавое пятно, а немного поодаль лежала окровавленная сабля мистера Генри, рукоятка которой была из серебра, но трупа мастера Баллантрэ нигде не было. Сердце мое остановилось, волосы стали дыбом, такое странное впечатление произвела на меня потрясающая картина, которую я увидел, и так жутко мне сделалось в то время, как я смотрел на нее. Я взглянул направо, потом налево, но тела мастера Баллантрэ нигде не было. Я стоял и прислушивался, не услышу ли я с какой-нибудь стороны шума или шороха, но нет, вокруг меня царила полная тишина, и не слышно было ни единого звука, словно я находился в пустой церкви.