Богдан Сушинский - Черный легион

— Так все это действительно правда? Ну, о лагерях? — спросил фон Тирбах.

— А тебе, адмирал, что, об этом не говорили? Там, за кордоном, когда готовили?

— Говорили, но, если честно, думал, что… Словом, пропаганда есть пропаганда.

— Существуют вещи, в которые трудно поверить, даже когда возвращаешься на родную землю в шкуре диверсанта, — подтвердил Курбатов. — Кстати, как вам удалось выследить нас, Адмирал?

— Я за вами не слежу, — насупился отставной моряк. — С подозрениями покончим сразу же.

— Договорились.

— Тогда спускаемся. Все, что вам нужно будет узнать об этом лагере, узнаете от меня.

— Сами оказывались в нем?

— Оттуда редко кто возвращается. К тому же перед властью я кристально -чист. Даже отпетые большевички косятся на меня: слишком уж правоверным кажусь им. Иные откровенно боятся.

— На собраниях резко выступаете? Марксистские принципы отстаиваете? — поинтересовался фон Торбах.

— Это само собой.

— Отчего же такая правоверность при службе, как я понял, Белому движению?

Адмирал снисходительно взглянул на фон Тирбаха: «Господи, какой ты еще зеленый в этих делах!» Но так ничего и не ответил.

— Пора спускаться, — молвил он через минуту, уже после того как, взяв у Курбатова бинокль, внимательно осмотрел территорию лагеря. — Ему ждать некогда.

— Кому это некогда? — уточнил майор.

— Вишь, я забыл сказать: Конрад заявился. Требует к себе Легионера.

— Конрад? Решился?

— Ты у них в почете, адмирал, — хозяин их явки ко всем обращался только на «ты» и всех называл «адмиралами». Курбатов и Тирбах уже привыкли к этому. — К славе идешь.

— Что он из себя представляет?

— Понятия не имею.

— То есть хотите сказать, что видите его впервые?

— Как и Алина. С той разницей, что я-то его пока что вообще не видел.

— Вы же утверждаете, что он здесь.

— Но остановился не у меня. У него тут явка. У одной старухи, соседки моей. Основательно подслеповатой, кстати. У нее вы и встретитесь. Учтите, что Конрад из прибалтийских немцев. Так спрашиваете, в чем проявляется моя правоверность? — обратился он к Тирбаху, считая, что с Конрадом уже все ясно. — И откуда у меня такая правоверность, если служу белым? По правде говоря, я не служу ни красным, ни белым.

Единственное, кому я по-настоящему служу, так это своей ненависти. Не стоит выспрашивать подробности. У меня свои счеты с большевиками — и этим все заякорено.

— Мы воздержимся от липших вопросов, — заверил его Курбатов. — Кроме одного. Каким образом вы ведете свою борьбу в этой нашпигованной доносчиками и верными сталинистами-ленинцами стране? Как вам удалось столько времени продержаться здесь, ни разу не угодив в концлагерь?

— Ты прав, Эс [39] «Эс» — именно так называли между собой Гейдриха его подчиненные. По слухам, так же обращались к нему и в сейье. Происхождение и смысл этого прозвища установить не удалось. , «наша жизнь разворачивается в невидимом мире, полном пещер, теней и жителей мрака» [40] Здесь использованы слова английского писателя-мисгика Артура Мачена, одного из основателей тайного аристократического общества «Золотой рассвет». Многие видные нацисты зачитывались произведениями Мачена. . Я помню эти слова Мы все оказались посвященными во Зло. Но тот, кто осмелится обвинять нас, должен вспомнить, что Добру, которое мы избрали в качестве образца для построения нашего рейха нельзя служить, не будучи Великим Посвященным Зла Они забывают об этом, обергруппенфюрер, и наш долг жестко и жестоко напоминать им об этом. Именно так: жестко и жестоко…

Как давно он не беседовал с тенью Гейдриха!

После того как однажды войдя в его кабинет, фюрер, тыча дрожащим пальцем в посмертный слепок, недовольно спросил: «Это еще кто такой?» — Гиммлеру пришлось спрятать маску в сейф. Гитлер, в общем-то, не далек от истины: пока существует Третий рейх, в нем должны чтить только одного Бога и одного фюрера Поклонение кому бы то ни было третьему — следует пресекать, как пресекают государственную измену.

Нужно отдать ему должное: Гитлер сделал это довольно деликатно. Хотя для рейхсфюрера не осталось тайной, что и посещение его кабинета и тыканье пальцем — были заранее продуманы им. Фюреру надоело выслушивать байки о том, как Гиммлер неистово исповедуется перед маской Гейдриха и как правоверно советуется с ней, выставив лицо мертвеца там, где должна бить животворящая струя бессмертия «Майн кампф».

Спрятав маску в Сейф, Гиммлер какое-то время старался не обращаться к этому идолическому фетишу. Но в то же время никогда и не забывал о его присутствии. Как не забывал о незримом присутствии здесь самого Гейдриха. Уже не раз Гиммлер порывался обратиться к духовзывателям из института «Аненербе», чтобы с их помощью связаться с духом Гейдриха. Но всякий раз почему-то откладывал. А зря.

Он мог бы сказать убиенному то, чего не решался сказать всем остальным: да, узнав о твоей гибели, я облегченно вздохнул — что правда, то правда. Однако никакого отношения к организации убийства не имел. Замысел убрать тебя с пути? Признаю, возникал. Но ведь, надеялся, иным, не кровавым, путем.

Вот только кому он, Гиммлер, мог сказать об этом на земле? Не боясь вызвать еще более страшные подозрения? Ничто не вызывает такого убежденного недоверия и подозрения, как попытка опровергнуть грязные слухи. Попытка публично опровергнуть их.

В последнее время рейхсфюрер в самом деле начал фанатично верить в предсказания и все больше погружаться в мистику. Предчувствия, предугадывания… Ночные видения — где-то на грани сна и галлюцинаций. Страх перед смертью, на близость которой указывало все больше «черных примет»…

Знай об этом человек с железным сердцем Гейдрих, вполне возможно, что он холодно посмеялся бы над ним и на том свете. Как всегда посмеивался над его мистическими страхами на этом. А посмертную маску обергруппенфюрера Гиммлер держал у себя вовсе не из желания доказать непричастность к покушению и уж, конечно, не из страха перед местью с того света. Здесь все выглядело сложнее…

Гиммлер, этот «вечно второй», никогда не чувствовал себя личностью как таковой. Он всегда нуждался в первом лице, лидере, вожде, рядом с которым, и только рядом с которым, по-настоящему способен был проявить себя. Так вот, так уж случилось, что первой личностью, послужившей образцом для подражания, оказался император Генрих Саксонский. Которого еще иногда называли Птицеловом, что, впрочем, откровенно не нравилось рейхсфюреру. Но было время, когда Генрих Саксонский превратился для него в настоящего идола. Именно тогда, на волне идолопоклонства, Гиммлер ввел традицию принимать присягу эсэсовца в полночь, при свете факелов, склонив голову над гробом императора, покоящимся в кафедральном соборе Брюнсвика.