Геродот - История

91. Когда варвары, пытаясь выйти к Фалеру, бежали, эгинцы, устроившие засаду в проливе, совершили замечательные подвиги. В то время как афиняне в суматохе битвы топили вражеские корабли, если те сопротивлялись и бежали, эгинцы перехватывали бегущих. Если какому-нибудь кораблю и удавалось избежать афинян, он попадал в руки эгинцев.

92. В это время корабль Фемистокла, преследовавший вражеский корабль, встретился с кораблем эгинца Поликрита, сына Криоса. Поликрит напал на сидонский корабль, который захватил сторожевой эгинский корабль у [острова] Скиафа. На этом корабле находился Пифей, сын Исхеноя (персы, восхищенные его доблестью, сохранили жизнь тяжелораненому Пифею и держали его на своем корабле) 1017. Этот-то сидонский корабль, везший Пифея, был теперь захвачен вместе с персидскими воинами, так что Пифей мог благополучно вернуться на Эгину. Увидев аттический корабль, Поликрит тотчас же по опознавательному знаку признал его за корабль военачальника. Затем Поликрит громким голосом вызвал Фемистокла и с издевкой напомнил ему о “расположении эгинцев к персам”. Такие упреки Поликрит бросил Фемистоклу как раз, когда напал на вражеский корабль. Варвары же с уцелевшими кораблями бежали в Фалер под защиту сухопутного войска.

93. Величайшую славу среди эллинов стяжали себе в этой битве эгинцы, а затем – афиняне. Среди отдельных воинов особенно отличились эгинец Поликрит и афиняне – Ермен из дема Анагирунта и Аминий из Паллены (тот, который преследовал Артемисию). Знай Аминий, что Артемисия находилась на этом корабле, он, конечно, не прекратил бы преследования, пока не захватил бы корабль или сам не был бы захвачен. Действительно, начальники афинских кораблей получили приказание захватить в плен Артемисию, а, кроме того, за поимку царицы живой была еще назначена награда в 1000 драхм. Ведь афиняне были страшно озлоблены тем, что женщина воюет против них. А ей, как я уже рассказал, удалось бежать, а также и остальным варварам с уцелевшими кораблями в Фалер.

94. Что касается Адиманта, коринфского военачальника, то он, по рассказам афинян, с самого начала битвы в смертельном страхе велел поднять паруса и бежал. Коринфяне же, видя бегство корабля военачальника, также бежали. Когда беглецы были уже вблизи святилища Афины Скирады на Саламине 1018, навстречу им вышло какое-то парусное судно, ниспосланное божеством, которое, как оказалось, никто [из людей] не посылал. Судно подошло к коринфянам, когда те ничего еще не знали об участи флота. Афиняне усмотрели в этом вмешательство божества вот почему. Когда судно приблизилось к коринфским кораблям, то люди, бывшие на нем, сказали: “Адимант! Ты обратился в бегство с твоими кораблями, предательски покинув эллинов. А эллины все-таки одерживают столь полную победу над врагом, о какой они могли только мечтать!”. Адимант не поверил их словам, и тогда они снова сказали, что готовы отдаться коринфянам в заложники и принять смерть, если эллины не одержат блестящей победы. Тогда Адимант и другие коринфяне повернули свои корабли и возвратились назад к флоту, когда битва уже кончилась. Так гласит афинское предание. Коринфяне же, конечно, возражают против этого, утверждая, что доблестно сражались в битве в числе первых. Все прочие эллины подтверждают это 1019.

95. Афинянин же Аристид, сын Лисимаха, о котором я недавно упоминал как о человеке благороднейшем, во время Саламинской битвы сделал вот что. С большим отрядом гоплитов (это были афиняне, стоявшие на побережье Саламина) он переправился на остров Пситталию и перебил всех персов, находившихся на этом острове.

96. После окончания битвы эллины снесли на берег Саламина все найденные обломки кораблей и стали готовиться к новому бою: они ожидали, что царь с оставшимися кораблями еще раз отважится совершить нападение. Между тем множество корабельных обломков, подхваченных западным ветром, принесло к берегам Аттики, к так называемому [мысу] Колиада. Так-то исполнились не только все прорицания Бакида и Мусея о морской битве, но и пророчество о принесенных волнами сюда корабельных обломках (за много лет до этого изрек его афинский прорицатель Лисистрат, смысл его остался непонятным всем эллинам):

Колиадские жены [ячмень] будут жарить на веслах.

Это пророчество должно было теперь исполниться после отступления царя.

97. Когда Ксеркс понял, что битва проиграна, то устрашился, как бы эллины (по совету ионян или по собственному почину) не отплыли к Геллеспонту, чтобы разрушить мосты. Тогда ему грозила опасность быть отрезанным в Европе и погибнуть. Поэтому царь решил отступить. Желая, однако, скрыть свое намерение от эллинов и от собственного войска, Ксеркс велел строить плотину [между берегом и Саламином] 1020. Прежде всего, он приказал связать финикийские грузовые суда, которые должны были служить понтонным мостом и стеной, и затем стал готовиться к новой морской битве. Все, видевшие эти сборы, думали, конечно, что царь совершенно серьезно решил оставаться и готовится продолжать войну. Только Мардоний не дал себя обмануть этим, так как ему были прекрасно известны замыслы царя.

98. Тем временем Ксеркс отправил в Персию гонца с вестью о поражении. Нет на свете ничего быстрее этих гонцов: так умно у персов устроена почтовая служба! Рассказывают, что на протяжении всего пути у них расставлены лошади и люди, так что на каждый день пути приходится особая лошадь и человек. Ни снег, ни ливень, ни зной, ни даже ночная пора не могут помешать каждому всаднику проскакать во весь опор назначенный отрезок пути. Первый гонец передает известие второму, а тот третьему. И так весть переходит из рук в руки, пока не достигнет цели, подобно факелам на празднике у эллинов в честь Гефеста. Эту конную почту персы называют “ангарейон” 1021.

99. Первое известие о взятии Афин Ксерксом, доставленное в Сусы, так обрадовало оставшихся дома персов, что они осыпали миртовыми ветвями все улицы города, воскуряли фимиам, приносили жертвы и задавали пиры. А вторая весть [о поражении] настолько потрясла персов, что все они раздирали свои одежды и с криками и бесконечными воплями обвиняли Мардония. Так вели себя персы, сокрушаясь, впрочем, не столько о гибели флота, сколько тревожась за самого Ксеркса.

100. И эти огорчения и тревоги продолжали тяготить персов все время, пока сам Ксеркс по возвращении не успокоил их. Мардоний же видел, как глубоко Ксеркс опечален поражением, и подозревал, что царь замыслил отступление из Афин. Сообразив, что ему, который убедил царя идти в поход на Элладу, придется нести ответственность, Мардоний решил, что лучше еще раз попытать счастья в битве, покорить Элладу или с честью пасть в борьбе за великое дело. Впрочем, он больше надеялся на покорение Эллады. Итак, обдумав все это, Мардоний обратился к царю с такими словами: “Владыка! Не печалься и не принимай близко к сердцу эту беду! Ведь решительный бой предстоит нам не на море с кораблями, а на суше с пехотой и конницей. Никто из этих людей, считающих себя победителями, не осмелится сойти с кораблей и выступить против тебя, а также никто из живущих здесь на материке. И те, кто восстал против нас, понесли достойную кару. Если тебе угодно, мы тотчас же нападем на Пелопоннес. Желаешь ли ты подождать – это также зависит от тебя. Только не падай духом! Ведь эллинам нет никакого спасения: их постигнет кара за нынешние и прежние деяния, и они станут твоими рабами. Лучше всего тебе поступить так. А если ты решил сам уйти с войском, то на этот случай у меня есть другой совет. Не делай, царь, персов посмешищем для эллинов. Ведь персы еще вовсе не потерпели поражения, и ты не можешь сказать, что мы где-либо оказались трусами. А если финикияне, египтяне, киприоты и киликийцы проявили трусость, то в этом поражении персы вовсе неповинны. А так как ты не можешь ни в чем упрекнуть персов, то послушайся меня. Если ты действительно не желаешь здесь оставаться, то возвращайся на родину с большей частью войска, а мне оставь 300 000 отборных воинов, чтобы я мог сделать Элладу твоей рабыней”.