Марина Палей - Дань саламандре

Лежа на раскладушке, я думала о том, что дни уже пошли на убыль, хотя внешне июль, конечно, похож на распрекрасное наливное яблочко (ну, не в наших широтах, но всё же). И еще я думала о том, что Китс, отдавая распоряжение насчет надписи на могиле, конечно, не предвидел развития технической и дизайнерской мысли. А мне недавно попался один журнал, и там писали, что в Роттердаме есть такой канал в центре города, на поверхности вод которого именно кое-что и написано. Что именно, не помню, но придумано это так: под водой стоят тонкие трубки, из каждой бьет фонтанчик. Вертикальные струйки фонтанчиков, пересекаясь с горизонтальной гладью канала, конечно, «гаснут». В местах таких пересечений, на поверхности воды, образуются вполне четкие точки. Да: четкие точки-отметины. И вот из этих точек и составлены буквы – слова – целые фразы! Жалко, не помню, какие именно. Там по-нидерландски. Не в этом суть. Кстати, Китс, посмертно, через год, действительно оказался в воде, но не именем своим и не телом, а в виде книжки своих стихов, утонувшей вместе с Перси Биши Шелли. Но суть и не в этом тоже.

А суть в том, что... Я представила себе водяную гладь – и вот, я подвожу к ней девочку. И что же она видит на глади воды? Что она видит?..

Нет, не так. Мы пойдем в хвойный лес. Будет полнолуние. Июльское полнолуние. И там, в бору, будет старый колодец. Заброшенный, но живой. Приютный, замшелый, сказочный. Мы вдоволь напьемся черной и белой воды... Затем обе, голова к голове, не сговариваясь, мы склонимся над срубом колодца... Воду будет мягко освещать бывалый софит луны... И я скажу девочке: смотри. И побегут по глади воды строчки, исчезая, уступая место новым и новым:

Я как-то на рыбалку брел – грустя,

Хандря с утра... Но вот, воды черпнул,

Меж лилий влажных ряску отведя,

Открыл себе оконце – и взглянул.

И хлынул сильный, первозданный свет

Из темноты нетронутых глубин...

И я увидел сад, какого краше нет,

И мальчика, что там стоял один.

Да: у стола он с грифелем стоял

И выводил на сланцевой доске

Мои слова! Их сразу я узнал

В его по-детски тщательной строке.

И вдруг, вот чудо, начал он писать

Уверенно, свободно и легко

Такое, что не смел я и мечтать,

Всё, что так долго прятал глубоко.

Но если только я ему кивал,

Что понимаю смысл, он тогда

Легонько рябь рукой в пруду пускал...

И слово исчезало навсегда [6] .

И еще. Я скажу девочке: сегодня наша годовщина, читай!

И она увидит, как внизу, в освещенном луной створе колодца, словно на экране, будут появляться слова... мои слова : колодец, колодца... бьется, вьется... дерется... поется...

И она прочтет... и она прочтет...

И тут я отчётливо увидела, что же именно она прочтет:

Отпей, отпей, а то прольется мимо —

наливка лунная в июле столь сладима...

Я – сердце гулкое усталого колодца,

где всхлипывает пьяная вода,

а ты – зелёный сад, где соловьям поётся!

Нужна твоим цветам придонная звезда

колодца в ельнике... и скрип его суставов...

И вздох – до самого изношенного дна...

Отпей и расцветай – упорно, неустанно!

А я ручьем очнусь при свете дня.

Наутро я поняла, что всё это мне приснилось – и про Китса, и про колодец, и сами стишки...

Да: на моей Тайной Лестнице мне стали сниться стишки, подумаешь, невидаль! Ведь какая разница – когда и как они вкладываются в голову – под общим наркозом, под местным, без наркоза? (Стишки стали сниться мне в огромном количестве: я слышала их то с голоса, ясного, но незнакомого, то считывала с каких-то страниц... Проснувшись, всё помнила, но не записывала: не успевала!)

Вот только канал в Роттердаме оказался явью: рядом с моей раскладушкой валялся журнал – я как раз пролистывала его на ночь.

Глава 2

О природе сновидений

(Запись в дневнике)

«Я боюсь людей, не видящих сны. А они, соответственно, боятся меня.

Сейчас я не буду распространяться о разнице человеческих рас. В соответствии с политкорректностью, которая в восемнадцатом веке еще так не называлась, хотя уже существовала по умолчанию , – то есть, в соответствии с элементарными правилами, изобретенными для того, чтобы человек не пожирал человека открыто, а как-либо облагораживал, обставлял различными политесами свой инстинкт хищника и каннибала (например, хоть оттопыривал бы мизинчик) – в соответствии с такой политкорректностью, приспособленной к социальным нуждам и вышедшей словно бы из таксонометрической системы естествознания (Карл Линней), а на самом-то деле как раз наоборот – инкорпорированной в нее, – короче, в соответствии с этим незатейливым фарисейством, принято считать , будто существует один-единственный вид то ли недообезьяны, то ли надобезьяны (что, по сути, одно и то же): человек. И существует якобы один-единственный его подвид: человек разумный. (Ну-ну.)

Развесистая клюква.

Туфта для стада.

Политкорректный бред сивой кобылы.

На мой взгляд (если придерживаться той же эволюционной таблицы), дивергенция между человеком и человеком проходит, условно говоря, даже не на уровне типов (хордовые, бесхордовые), но на уровне царств: есть люди-камни (человекообразные минералы), есть люди-растения (человекообразные представители царства флоры, фрукты и овощи) – и есть люди-звери (человеки из царства фауны).

Однако такая классификация демонстративно-условна, потому что она базируется на свойствах исключительно физического тела. Если же принять во внимание тела – как бы это помягче сказать – менее грубого порядка – эфирное, астральное, ментальное (я уж не заикаюсь про тело казуальное, буддхическое и атмическое), то... следует признать, что “все мы” (ха-ха: “мы”), будучи расклассифицированными в соответствии со своими энергоинформационными структурами, окажемся разбросанными “в очень широком диапазоне”, а именно: по совершенно разным Вселенным – притом таким, которые относятся к принципиально разным измерениям.

Ладно. Вернемся к нашим баранам, т. е. к человекам: людей, не видящих сны, я боюсь смертельно – а они смертельно боятся меня. Друг другу мы тайно враждебны , как сказал классик, имея в виду всего-то, господи боже мой, возню-грызню внутри богемно-пиитической корпорации.

К этому вопросу я предлагаю и другой подход. Люди делятся на тех, которые спят дома одетыми – и на тех, которые бодрствуют дома раздетыми (ну, не обязательно так уж нагишом, но в исподнем). Или сформулируем с более широким размахом: люди делятся на тех, которые спят, не раздеваясь, – и на тех, которые бодрствуют, не одеваясь. И первые мне глубоко противны, даже если они и видят сны, поскольку своим свинским заваливанием в ложе (в лужу!), не совлекши одежд, выказывают неуважение к инобытийной, энигматической природе сновидческого процесса. Ко вторым же отношусь я сама – поскольку явь презираю – она не стоит того, чтобы обряжать себя для нее даже в халат, тем паче, что явь – всего лишь перезарядка пленки в мгновенном “брейке” между прошлым и будущим сном. (А может быть, “явь” – это сон промежуточный. Скорее всего.)