Семен Юшкевич - Странный мальчик
- Название:Странный мальчик
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:неизвестно
- Год:неизвестен
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Семен Юшкевич - Странный мальчик краткое содержание
Юшкевич (Семен Соломонович) — талантливый писатель. Родился в 1868 году, в зажиточной одесско-еврейской семье. Окончил в Париже медицинский факультет. Дебютировал в печати рассказом "Портной", в "Русском Богатстве" 1897 года. В 1895 году написал рассказ "Распад", но ни одна редакция не решалась его печатать. Между тем именно этот рассказ, помещенный, наконец, в 1902 году в "Восходе", создал Ю. известность. После этого он помещал свои беллетристические и драматические произведения в "Мире Божьем", "Журнале для всех", "Образовании", сборниках "Знания" и других. Некоторые произведения Ю. переведены на немецкий и древнееврейский языки, а товариществом "Знание" изданы два тома его рассказов (СПб., 1906). В рассказе "Распад" Ю. показал, как разлагаются устои старой еврейской жизни, городской и буржуазной, распадается прежняя общественная жизнь, теряя сдержку внешней организации, еще оставшуюся от былой внутренней спайки: распадается и сильная до сих пор своим единством, своей моральной устойчивостью еврейская семья, не связанная никаким духовным верховным началом, исковерканная бешеной борьбой за жизнь. Образы этой борьбы — кошмар Юшкевича. В "Ите Гайне", "Евреях", "Наших сестрах" он развернул потрясающую картину мира городских подонков, с его беспредельным горем, голодом, преступлениями, сутенерами, "фабриками ангелов", вошедшей в быт проституцией. Ю. любит находить здесь образы возвышенные, чистые среди облипшей их грязи, романтически приподнятые. Эта приподнятость и надуманность — враг его реализма. Многие его произведения, в общем недурно задуманные (драмы "Голод", "Город", рассказы "Наши сестры", "Новый пророк") местами совершенно испорчены манерностью, которая, в погоне за какой-то особенной правдой жизни, отворачивается от ее элементарной правды. Но даже в этих произведениях есть просветы значительной силы и подкупающей нежности. Особенно характерен для внутренних противоречий дарования Юшкевича язык его действующих лиц, то грубо переведенный с "жаргона", на котором говорит еврейская народная масса, то какой-то особенный, риторически высокопарный. В драмах Юшкевича слабо движение, а действующие лица, характеризуемые не столько поступками, сколько однообразно-крикливыми разговорами, индивидуализированы очень мало. Исключение составляет последняя драма Юшкевича "Король", имеющая сценические и идейные достоинства. Писатель национальный по преимуществу, Юшкевич по существу далеко не тот еврейский бытописатель, каким его принято считать. Его сравнительно мало интересует быт, он, в сущности, не наблюдатель внешних житейских мелочей и охотно схватывает лишь общие контуры жизни; оттого его изображение бывает иногда туманно, грубо и безвкусно, но никогда не бывает мелко, незначительно. С другой стороны, чувствуется, что изображение еврейства не является для него этнографической целью: еврейство Юшкевича — только та наиболее знакомая ему среда, в которой развиваются общие формы жизни. А. Горнфельд.
Странный мальчик - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Он постоял подле нас, видимо колеблясь, поглядел на солнце, с азартом почесался, совсем было уже тронулся, чтобы идти, как опять обернулся и, обращаясь к Странному Мальчику, произнёс с насмешкой:
— Так ты, стало быть, чёрт, теперь будто спишь?
— Я сказал, — ответил Странный Мальчик.
— Чудно что-то очень. Ну, а я то как, значит, по твоему: взаправду здесь или тоже сон твой?
— Вы, может быть, и существуете, но для меня вы — сон.
— Так… — зловеще произнёс Стёпа, — ну, а как я тебя вот этак тресну кулаком по этому месту?
У него загорались постепенно глаза, и руки сжимались в кулаки.
— Будешь ты кричать или нет?
— Я никогда не кричу, когда меня бьют. Мне, правда, от ударов больно, но я знаю, что никто меня не бьёт. Оттого и не кричу.
— А ну, попробую! — с жестокостью произнёс Стёпа, приблизившись к Странному Мальчику.
Тот даже не сделал движения, чтобы защищаться. Коля с любопытством смотрел, ожидая, что будет. Я только в волнении протянул руки. Но в это время Стёпа размахнулся и изо всей силы нанёс Странному Мальчику удар по лицу. Я крикнул от ужаса. Алёша покачнулся, с жалкой гримасой-улыбкой посмотрел на нас, провёл рукой по лицу, и опять уже сидел ровно, не издав ни звука.
Мы все молчали.
— Какие гадкие сны бывают, — прошептал Странный Мальчик.
— Я тебя дойму, — озверев, диким голосом вдруг крикнул Стёпа, — ты у меня закричишь!
— Ну, ты, — не дам больше, — сурово вмешался Коля и, обращаясь к Алёше, с важностью сказал:
— Странный Мальчик, вы выдержали с честью испытание и теперь я верю вашим словам. Хотите быть моим другом?
Алёша улыбнулся ему. Я же страдал и наслаждался счастьем. Стёпа всё стоял нахмурившись и исподлобья глядел на нас.
— Ну, и чёрт с вами, — вырвалось у него с досадой. Он плюнул и убежал.
Солнце стояло уже почти над головой и безжалостно жгло нас. Сверху как бы спускался огромный шар, наполненный жаром, а вдыхаемый воздух казался густым, нездоровым. Раскалённое серебро моря стояло неподвижно, а посреди него, как человек в пустыне, еле передвигалась лодочка. Слева отчётливо вырисовывалась невысокая церковь слободы и над крестом её летала стая голубей.
— Хочешь играть с нами? — спросил Коля у Странного Мальчика. — Но раньше я поведу тебя к нашему "ключу", где мы умоемся. Жарко очень.
— Я никогда не играю.
— Как не играешь, — вмешался я, — разве можно не играть?
— Я не люблю играть, — повторил Странный Мальчик, — я люблю думать. В игре нельзя быть свободным. Всё мешает, и от всего зависишь. Когда же я думаю, я совершенно свободен. К тому же игра утомляет и вместо удовольствия испытываешь слабость. Я очень слабый.
— О чём же ты думаешь? — спросил я с любопытством.
— Обо всём. Я сидел на скале и глядел на море. Лучшую радость ведь получаешь благодаря глазам. Я сижу неподвижно, и всё само, без моего усилия, входит в меня. Не только входит, но как бы просит разрешения войти. Я открываю глаза, и вся прекрасная даль входит в меня. Какое море ни широкое, но всё же сжимается, чтобы уместиться в моих глазах…
— Как у тебя умно всё выходит, — с жаром перебил я его.
Он улыбнулся и продолжал:
— Пролетит птица, но и она моих глаз не минует, на миг войдёт и полетит дальше. Самое большое и самое малое входит в меня и радует. Нужна ли мне игра?
— Но тебе не хочется бегать, кричать, охотиться? — спросили мы оба жадно, в один голос, всё более поражаясь тем, что слышали от него.
То, что он говорил, было так странно, необычно для нас. И то, чем мы жили до сих пор, стало как будто колебаться, становилось как будто чужим от новых мыслей.
— Нет, не хочется. Вы посмотрите: мне пятнадцать лет, а мне едва дают двенадцать. Я ведь слабый, и оттого, вероятно, не хочется… Дома я как-то слышал, что скоро умру. Потому и учиться перестал, потому и читать перестал.
Со страхом мы взглянули на него. Я никогда не видел мёртвых людей, никогда не видел людей смертельно-больных и никогда не думал о смерти. Не думая, как-то уверен был, что смерть существует для других, нас же не коснётся. О себе не говорю. Мне даже дико было бы подумать, что я могу умереть. Не только потому, что смерть считалась чем-то невыразимо страшным, и что о ней дома говорили шёпотом и с ужасом: я ненавидел смерть и инстинктивно боялся её.
— Ты скоро умрёшь? — с трепетом спросил я его.
— Слышал, как говорили, что недолго поживу ещё.
— А… а ты не боишься смерти? — бледнея, спросил Коля дрожащим голосом. Оба мы стали боязливо оглядываться назад. Казалось всё, что кто-то стоит за спиной у нас.
— Я ничего и никого не боюсь, — медленно, как бы желая убедить нас в том же, ответил Странный Мальчик. — Кого мне бояться? Я ведь сын царя. Но у меня гадкие сны, которые преследуют меня. Я просыпаюсь сыном бедного слепого, которого все и всегда мучают. Мать… ах, если бы вы знали, как мы несчастны. Но вот придёт смерть, и всё переменится. Никогда уже не проснусь я, и вечно буду там, где живу настоящей жизнью. Я люблю смерть, — она благодетельница.
— Всё это чрезвычайно странно и непонятно, — почти с отчаянием произнёс Коля, подумав. — Не бойся, Павка, — успокоил он меня, заметив, что я стал дрожать и схватил его судорожно за руку. — Я должен поговорить с папой об этом. Ты ужасно странный мальчик. Я таких не встречал. Но ты мне очень нравишься и, — откровенно прибавил он, — если бы я не боялся, то сидел бы с тобой и разговаривал. Так интересно всё, что ты говоришь, и мне право чего-то стыдно. — Голос его оборвался. — Кажется стыдно? — задумчиво переспросил он себя. — Ты назвал Красного Монаха. Кто это такой? А Наставник? Я готов познакомиться с твоими друзьями и врагами. Я верный… в дружбе.
— Я верю тебе, — сказал Странный Мальчик.
— Кто такой Красный Монах и Наставник? — спросил я.
— Наставник, — ответил Алёша, — самый добрый, близкий и драгоценный друг мой. Красный Монах — могущественный враг нашего царства, — и между Наставником и Красным Монахом была вечная борьба.
— Ты говоришь была, — произнёс я, — а теперь?
— Об этом я вам когда-нибудь расскажу.
— Разве они существуют? — спросил Коля, положив руку на плечо Странного Мальчика.
— Конечно. Они существуют, но не "здесь" а "там", в царстве моего отца. Какая удивительная, прелестная жизнь у нас. Даже жалко и стыдно видеть всё, что здесь. Если бы вы хоть одним глазом могли увидеть, как у нас прекрасно.
— Разве там всё не так, как здесь? — спросил я, всё держа Колю за руку.
— О, нисколько не похоже; меньше чем тёмная комната похожа на солнце.
— Там училища нет? — с недоверием допытывался я.
Странный Мальчик вдруг засмеялся.
— Нет, — произнёс он, став серьёзным. — Трудно представить себе, что там. Когда-нибудь я вам подробно расскажу, как живут в нашем царстве.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: