Лев Рубинштейн - Честный Эйб

— Я посетил могилу, на которой сейчас ещё можно разобрать надпись: «Здесь покоится прах Нэнси Линкольн». Когда-то там шумел дикий лес. Сейчас рядом шумит проезжая дорога.

— О да, — сдержанно сказал Дэвис, — а могилы моих родителей и вовсе исчезли. Такова эта страна.

— Я искал старых друзей. Кто уехал, кто постарел, а кого и вовсе нет. На обратном пути меня охватила такая тоска, что я написал стихи.

Судья приподнялся на локте:

— Вы? Стихи?

— Да, мой друг Дэвис, Авраам Линкольн написал стихи! И даже думает их напечатать в газете!

— Знаете, это забавно, — сказал Дэвис. — И можно познакомиться с этим поэтическим произведением?

Линкольн порылся в седельной сумке, вытащил оттуда порядком потрёпанный том «Геометрии» Евклида и вытянул из книги листок.

— Послушайте, Дэвис, — сказал он. —

— Гм, для адвоката не так уж плохо, — сказал Дэвис.

Линкольн посмотрел на него внимательно, вздохнул и спрятал листок в книгу.

— Спасибо, старина, — сказал он, — вы очень точно выразились. Я не буду печатать этих стихов.

Дэвис расхохотался.

— Извините меня, Линкольн, — сказал он, — вы не поэт, но у вас есть замечательный дар. Я с удовольствием слушаю ваши речи на суде. Ваши противники могли бы поучиться у вас.

— Вы считаете меня искусным оратором? В древности говорили: «Оратором становятся, поэтом рождаются».

— Друг мой, — сказал Дэвис, — вы родились человеком.

— Вот так заслуга!

— Да, это заслуга, — серьёзно продолжал судья. — Вы говорите так, как говорят простые люди. И простые люди слушают вас.

— Вы имеете в виду присяжных?

— Нет, присяжные обычно любят пышное красноречие. Я имею в виду публику.

— Какое значение может иметь публика для беспристрастного судьи?

— Очень большое, — сказал Дэвис. — Эти люди гораздо лучше чувствуют, кто прав, кто виноват, чем самые умные судьи. Они внимательно слушают вас, потому что вы такой же, как они, простой человек. Когда я смотрю на публику, я вижу, что вы её убедили. Честное слово, мне это не всегда удаётся!

— Спасибо, Дэвис, — сказал Линкольн, — вы выдали мне диплом отличного адвоката.

— Нет, мой друг, не адвоката. Большого человека.

Линкольн ещё раз внимательно посмотрел на грузную фигуру Дэвиса, который всё ещё пытался дотянуться правой рукой до своих ступней.

— Дэвис, — сказал Линкольн, — вы имеете в виду выборы в конгресс?

— Ах, что такое конгресс! — рассеянно отвечал Дэвис.

— Может быть, вы имеете в виду мой рост?

— Ну уж! — сказал Дэвис. — При чём тут рост? Я имею в виду ваше будущее.

— Вы удивительно похожи на мою мачеху Сару Буш, — проговорил Линкольн, перебирая свои бумаги. — Она до сих пор уверена, что я буду губернатором.

— Не вижу ничего особенного в том, чтобы стать губернатором, мой друг. Вы заметили нынче лопоухого господина из Нью-Йорка, который занял лучшее место у очага? Он смертельно боится честных людей. Он предпочитает жуликов.

— Да он сам жулик! — добродушно заметил Авраам Линкольн.

— А вы честный человек, и эти господа из Нью-Йорка наделают вам ещё немало неприятностей. Остерегайтесь их!

— Боже мой, Дэвис! Послушать вас, так получается, что мне угрожает чуть ли не выстрел из-за угла!

— Я не пророк, мой дорогой Линкольн, — сказал Дэвис, размахивая фланелевым шарфом, — но я могу напомнить вам гербы европейских владык, на которых написаны разные гордые слова, вроде: «Бог и моё право», «Берегись моей руки», «Бог с нами», и тому подобное. Если б у вас был герб, то на нём следовало бы написать четыре слова: «Честность, правда, добрая воля». Вы человек доброй воли! Будьте осторожны!

— Нельзя быть слишком осторожным, — серьёзно сказал Линкольн, — когда идёшь по правильному пути. Но я очень благодарен вам за совет.

Дэвису наконец удалось подтянуть живот и добраться шарфом до пальцев ног. Судья так увлёкся своей победой, что замолчал и несколько минут тщательно растирал ступни. Линкольн углубился в бумаги. Затем судья отбросил шарф и натянул на себя одеяло.

— Ну вот, — сказал он удовлетворённо, — теперь они, кажется, потеплели. Говорю вам, человек не может заснуть, пока он не согрелся…

— Ах! — сказал Линкольн.

— Что такое?

Линкольн не отвечал. Он замер над небольшим прямоугольным кусочком картона.

— Гасите свечу, — раздражённо сказал Дэвис. — Что за манера рассматривать по ночам какие-то старые портреты! Это кто-нибудь из друзей вашего детства?

— Нет, — сказал Линкольн, — это покойный Ярборо.

— Человек, убитый Моффетом? Где вы раздобыли его портрет?

— Его раздобыл мой компаньон Хэрндон. Честное слово, этот Хэрндон толковый парень!

— Да зачем вам портрет Ярборо, если оригинал уже давно на том свете?

— Пригодится в деле. Спокойной ночи, мистер Дэвис!

И Линкольн задул свечу.

Судья Дэвис через несколько минут уже спал, сладко и равномерно посвистывая носом. Метель усиливалась. Окна вздрагивали под напором снега и ветра. В печной трубе раздавался унылый звук, похожий на завывание волка. Линкольн вдруг решительно откинул одеяло и стал одеваться. Через несколько минут он прошёл по коридору и разбудил слугу, который спал, пододвинув под голову ящик с сапожными щётками.

— Где остановился мистер Смит? — спросил адвокат.

Слуга растерянно заморгал веками.

— Это маленький сердитый господин с палкой? В десятом номере, сэр. Под самой лестницей.

— А кто с ним в комнате?

— О, сэр, он уплатил за двоих и потребовал, чтоб его поместили одного.

— А Чарли ещё уверяет, что у него в гостинице нет мест, — сокрушённо сказал Линкольн. — Так, значит, под лестницей? Благодарю вас.

Он спустился по лестнице и постучал в дверь десятого номера.

— Кого это дьявол посылает ко мне в середине ночи? — послышался голос Смита из-за двери.

— По-моему, не дьявол, а ангел-хранитель меня к вам послал, мистер Смит. Это я, Авраам Линкольн.

Смит помолчал и открыл дверь.

Здание суда в Клинтоне — большой, кирпичный дом с каменными наличниками на окнах — с утра было битком набито людьми. Разбиралось нашумевшее дело Моффета.

Обвинитель Линдер произнёс почти часовую речь. Он подвёл итог всем обстоятельствам дела. Молодой Моффет, по его словам, был человеком без чести и совести. Он взял в долг у своего соседа Тойнби восемьсот долларов, не зная, как их вернуть. Он присвоил себе шестьдесят акров земли, которые, как выяснилось, принадлежат по праву тому же Тойнби. Пользуясь добротой и уступчивостью своих соседей, он вёл хозяйство на чужой земле и на чужие деньги. Когда его разоблачили власти штата Иллинойс, он застрелил землемера Ярборо, отца троих детей, и утопил тело в проруби…