Борис Шатилов - В лагере

Сейчас мне все это кажется смешным ребячеством, бредом каким-то, а тогда я так расстроился, поник и совершенно пал духом. Хуже всего то, что я не умел — да и сейчас не умею — скрывать своих чувств. Серафим заметил мое состояние и даже вскрикнул с испугом:

— Да что с тобой? Что случилось?.. Да неужели же от этой ерунды? Николай Андреевич и то ведь…

— Он нарочно! Я знаю! — закричал я запальчиво и высказал ему свои подозрения.

— Ты думаешь? — спросил он раздумчиво. — Едва ли… Ну, а если даже и так, не тебя же одного он хотел успокоить. Там ведь все распетушились. Не стрельба была, а сплошная трагедия, гибель прекрасных надежд! И если это не твоя фантазия, так Николай Андреевич умно, очень умно это сделал. Только не думаю… А Ника-то!.. Вот тебе и девчонка!

— Ну, это отец ее научил…

— Да мало ли кого отцы учат! Иную умницу учат, учат, а она все норовит винтовку наставить дулом к плечу, а ложей к мишени.

Серафим разговорил, успокоил меня, но все-таки я был убит, раздражался и вскидывался на всех по малейшему поводу. К счастью, привалила горячая работа, я ухватился за нее и забыл все на свете.

Вечером у нас было собрание по поводу открытия лагеря. Помимо танцев, декламации, фокусов, решили во что бы то ни стало устроить спектакль при свете ламп и пестрых бумажных фонариков. На террасе сцену устроить, а перед террасой стулья, скамейки поставить и разыграть что-нибудь. Но что? Пьесы у нас не было. И вот мы с Серафимом вызвались сами сочинить пьесу, как сможем.

Срок у нас был небольшой — всего пять дней до открытия лагеря. Но нас это не смущало. В тот же вечер после ужина мы ушли с ним к кирпичному заводу, растянулись на меже и, заложив руки под голову, стали думать. Оба мы были неопытные сочинители и не знали, как взяться за дело. Главное, нам хотелось придумать что-нибудь потрескучее, потрагичнее, с выстрелами, чтоб у зрителя слезы лились ручьями, а ничего такого не придумывалось.

— Ну, как? Проясняется что-нибудь? — спросил Серафим. — Нет? Ну, и у меня тоже. Но ты думай, Думай, шевели мозгами! А знаешь, что?.. Не надо никакой трагедии! Ну, какие мы с тобой Шекспиры?.. И выйдет у нас не трагедия, а что-нибудь такое тупое и нудное, как зубная боль. Я уже это чувствую. Лучше попроще, повеселее что-нибудь. Да и то еще надо учесть, что у нас костюмов нет никаких. И где мы их тут возьмем? Надо что-нибудь из пионерской жизни, чтоб играть не переодеваясь. Это очень важно. Ну, думай, думай!

И мы опять стали думать. Серафим, сдвинув брови, нетерпеливо грыз былинку. А я бормотал про себя: «Пионеры, пионеры… Но что бы с ними могло случиться?..» И вдруг меня осенило.

— Знаешь, что?.. — сказал я, приподнимаясь на локтей — Только это не так уж оригинально.

— Да все равно! Уж какая тут оригинальность, когда сроку-то с куриный нос. Главное — начать, а потом уж мы фасон наведем. Рассказывай!

— Поздно вечером пионеры сидят в лесу у костра, поют, пляшут, декламируют, фокусы показывают, картошку пекут. Тут, понимаешь, все ребята наши могут блеснуть своими талантами, и все это очень естественно.

— Ну, а потом?

— Потом рассказывают страшные истории и смеются над одним пионером — ну, как бы его назвать? Ну, Петей, что ли, которого все почему-то считают трусом. Петя храбрится и, чтоб доказать свою храбрость, берет ведро или кружку и уходит за водой в овраг к ручью.

— Да, Шекспиром пока что не пахнет… Ну, ничего! А дальше что?

— А дальше все ждут, что Петя вот-вот сейчас прибежит, дрожащий, бледный. А его все нет и нет. Начинают беспокоиться. Молчат, прислушиваются — кругом тихо-тихо. Но вот раздается странный шорох, как будто крадется кто-то. И вдруг из лесу выходит страшное чудовище с конским черепом вместо головы. Все удирают, конечно.

— А что же это за чудовище?

— А это, видишь ли, Петя решил проучить насмешников и заранее приготовил череп и какую-нибудь там дерюгу. Тут он все сбрасывает с себя и садится есть картошку.

— И все?

— А чего же еще?

Серафим насмешливо свистнул.

— Нет, так нельзя. Ведь это мы в десять минут разыграем. Что же это за пьеса? А нельзя ли как-нибудь сюда еще попа приплесть, чтоб посмешнее было? С попами всегда смешно бывает.

— Да как же ты его сюда приплетешь? Как он в лесу-то очутится? Ночью-то?

— Гм!.. А может, у него корова пропала.

— Нет, не корова… Знаешь, как сделаем: сельский поп в соломенной шляпе с громадной корзиной пошел утром в лес за грибами и заблудился… И вот Петя сидит у костра и радуется, что вот он сейчас покушает в свое удовольствие. Раскладывает хлеб, масло. Разложил — и только стал чистить картошку, вдруг слышат — кто-то бормочет в лесу: «Господи Иисусе! Да где же это я? Закружила нечистая сила!» Ну, что-нибудь в этом роде. Петю в дрожь от страха: один ведь в лесу-то. Картошка у него валится из рук, он прячется в кустах. И тут на сцену вваливается поп.

— Голодный! — подхватил Серафим. — С утра ничего не ел. А тут вдруг картошка, хлеб, масло! У него глаза на лоб полезли. «Картошка! А! Картошка!» Понимаешь, он это должен сказать с такой радостью, с такой нежностью, как будто он клад нашел. Это здорово можно разыграть! Потом он осматривается, недоумевает — где же хозяева? И набрасывается на картошку со страшной жадностью. Намазывает маслом хлеб, картошку чистит, обжигается и, как вор, смотрит по сторонам — как бы не накрыли хозяева. Ведь могут по шее накласть за картошку-то. А дальше?.. А дальше — тпру!

— Нет, не тпру! — сказал я. — Только он поднес картошку ко рту, вдруг голоса в лесу: «Скорей, скорей! Он тут! Он из леса вышел! Он у костра, должно быть, сидит!» Поп в ужасе: «Уж не на меня ли облава?» Он вскакивает и сломя голову — в лес. А корзина с грибами остается. Потом с палками, с кольями приходят пионеры, с ними вожатый. И видят: у костра сидит Петя и ест картошку. «Где же это вы пропадали? — спрашивает он. — А я тут от скуки вон какую корзину грибов набрал». Все, конечно, в изумлении. И тут можно закончить немой сценой, как в «Ревизоре»..

Вот и все, что мы придумали. Пустяки, конечно.

Кое-что мы потом изменили, навели фасон, а все-таки сами были далеко не в восторге от нашей комедии. Но ребятам она почему-то понравилась, и мы на третий день стали репетировать. Попа взялся играть Серафим, я — Петю, Муся и Ника — двух пионерок, которые должны были танцовать у костра.

Хорошие это были дни! В суете, в беготне, в спешке.

Настал торжественный день. Накануне было пасмурно, и мы боялись, что вот проснемся завтра, а по крыше уныло барабанит дождь и ветер дует холодный. Проснулись, а день-то жаркий, солнечный. В парке листья лепечут, и по небу плавко плывут облака.

Часам к одиннадцати стали съезжаться родители. Я пошел встречать своих и вдруг вместо отца с матерью нежданно-негаданно встретил в лесу Юрия Осиповича, в белом картузе и с альбомом для рисования подмышкой. Я испугался: уж не случилось ли чего-нибудь? Но нет, все оказалось благополучно. Просто отцу надо было срочно дописать статью для какого-то журнала, которую он давно уже должен был сдать и не сдал, по обыкновению. А маме не хотелось оставлять его одного. Вот они и просили Юрия Осиповича навестить меня, передать записку и сверток со сладостями.