Герман Балуев - ХРОНИКЕР

Когда я столкнулся с Иваном здесь, на буровой Кабанбай, то еле удержался от смеха: уж больно здоровенная веха встретилась на моем пути к Курулину, которого я, можно считать, нашел.

Поблаженствовав под душем, я оделся в свое, представительское: замшевые, молочного цвета, туфли, модный светлый костюм, — пусть встречают по одежке, ум демонстрировать мы пока подождем. Иван и Дима Французов отдыхали в тени за вагончиком, где на брезенте был развален арбуз.

— Садись, Алексей Владимирович, отдыхай! — Освобождая мне место, Иван с кряхтением подвинулся, колыхнувшись мускулисто-жирным, лезущим из распашонки телом. Руки его в предплечьях были нечеловечески, неприятно толсты. Громадные мышцы свисали мешками. Самостоятельно, казалось, дышал лежащий на брезенте живот. Коробящиеся мускулами плечи казались узкими. Бугрящаяся шея сужалась в срезанный скользкий затылок. Бесформенное, с толстыми чертами, малоподвижное лицо Ивана, как всегда, ничего не выражало. — Хорошо, Алексей Владимирович, а? — сказал он, прощупывая меня медвежьими глазками. — Климат хороший, море рядом, рыбка ловится... Говорят — «покорители пустыни», а мы тут, можно сказать, отдыхаем... Вот так, наверно, и должен человек жить!.. В свое удовольствие, верно? И чтоб деньги в это время в сберкассу помаленечку шли... — Посапыванием и движением выгоревших бровей Иван обозначил усмешку и возложил руку на плечи хрупкого Димы, отчего тот слегка перекосился. — Подтверждаешь мою мысль?

Дима страдальчески улыбнулся.

— Подтверждает! — шевельнул бровью Иван. — Наотдыхаю в пустынях тысяч десять, — сказал он в мою сторону, — построю где-нибудь в Минусинске дом...

— А в затон?

— А что теперь в затоне делать?! — спросил Иван с не понравившейся мне интонацией. — В Минусинске, знаешь, какие помидоры растут? — сказал он Диме, преувеличенной серьезностью интонации обозначая насмешку. — Вот с этот арбуз!.. Не верит, — сказал он мне. Протянул руку и помял Димино плечо. — Как же с тобою быть? — спросил Иван. — Тому, что я говорю, ты не веришь. Арбуз я купил, ты не ешь... Пренебрегаешь! — Иван с недоумением оглядел чистенькую фигурку Французова. — А ведь это я его сделал начальником, — сказал он мне. — Подкатились: «Ехай на курсы, будешь у нас старшим механиком». Шутники, а?.. «А вот, — говорю, — Дима. Какой из него работник? Давайте спишем его в начальники!» — Иван качнул мясистой лапой тонкое тело Французова и шевельнул в мою сторону бровью: дескать, какова шутка, а? —Дима едет, учится, прибывает. И выходит, что он теперь мой начальник. Как же так, Дима, а?.. Я тебя сделал ученым, и выходит — на свою шею? — Иван погрузил зубы в мякоть арбуза. — Из моих рук ничего не ешь, одеваться стал, как жених! — Он отбросил корку, растер ладонью арбузный сок по голой груди и посмотрел на море, которое лоснилось, подернутое солнечным легким жирком.

— Я же тебя просил!.. — сказал, опустив глаза, Французов.

— Ну, ну, ну, ну! — Иван обеспокоенно обхватил плечи Димы своей ручищей, притиснул его к себе, как обиженного ребенка. —А чего я такого сказал?.. «Одеваться стал, как жених». Ну и что? У нас каждый имеет право одеваться красиво!

— А вас тоже вдохновил наш эксперимент? — успокоившись и освободившись из объятий Ивана, стеснительно осведомился у меня Дима.

— «Вдохновил», а! — шевельнув бровью в сторону Димы, зычно сказал мне Иван. — Бурим, бурим — ни до чего добуриться не можем, а он все вдохновлен!

— Так вот и интересно знать, почему? — мило загоревшись, возразил Дима. — Геологи говорят, должна быть нефть, а нефти нет... Как же так?.. Может, геологи ошибаются?.. Говорят, ищем нефть неорганического происхождения. Но я все-таки не понимаю, из чего она тогда произошла... Теперь стали говорить о кочующей нефти. Так, может, она откочевала, а мы тут землю впустую дырявим...

— Ага, — сказал Иван. — Ее тут никогда не было, а потом она откочевала!

— Нет, я серьезно!

— Нам за погонные метры платят: знай бури и получай деньги! — шевельнул бровью Иван. — А его результат волнует! Какой же ты после этого начальник?

Тут я заметил, что затонская заваруха сказалась и на Иване. В нем появилась злость.

За буровой зафыркали машины геологов, и я вскочил, чтобы ехать с ними в поселок. Иван поймал меня за руку, и впечатление было такое, будто меня мягко схватил железный шкворень. Иван поднялся и ласково взял меня под локоть. Удивительно, что он был с меня ростом. А со стороны — человек-гора! Расширяющийся к бедрам, на коротких толстых ногах, он приводил в некоторое содрогание одним видом своей каменной силы. Он был чемпионом то ли республики, то ли страны по самбо, и я чувствовал какое-то даже удушие, когда представлял противника в его дремучих руках.

— Меня вот что интересует, — сказал Иван, ласково направляя меня в сторону моря. — Ну, надел ты, Алексей Владимирович, мое тряпье, залез на вышку, три часа за верхового потолкал трубы. И какой же ты из этого делаешь вывод?

— Что трубы тяжелые, — пошутил я.

— Так... «Что трубы тяжелые...» — Иван остановился, медленно опустил взгляд, как бы оценивая мой костюм, а затем быстро и колко вскинул глаза.

На веревке между вагончиками раскачивались черные вялящиеся усачи и стукались друг о друга.

Иван мягко сдавил мой локоть, и мы двинулись с ним к обрыву. Взяли в сторону от предупреждающего дощатого ограждения и вышли на край чинка, который стометровой корявой стеною отвесно падал вниз. С замиранием сердца я заглянул в пустоту. Далеко внизу игрушечно морщилось яркое зеленоватое море. Черным стручком виднелась лежащая на белой полосе песка Иванова плоскодонка. Ветер напирал в грудь.

— Я вот что хочу знать: ты зачем сюда приехал? — посапывая и поддерживая меня под локоть, спросил Иван.

— То есть как это — зачем?! По делу. — Я повернулся к нему лицом.

— По какому делу?

Мне не понравилось, каким тоном он со мной говорит.

— А что это, позвольте узнать, за вопросы?!

— А это вот какие вопросы... — медленно сказал Иван. — Ты уже раз, на Волге, Курулина погубил. Теперь сюда явился. Я тебя и спрашиваю: зачем?.. Не трубы же ты толкать приехал — к нему. Так ведь?

— Так.

— И рыщешь по буровым, я тоже думаю, не случайно.

— И это верно.

Он даже не толкнул, а тронул плечом мою грудь.

Мне показалось, что стала опрокидываться буровая вышка, к которой я стоял лицом. Обмершей и похолодевшей спиной я отчетливо увидел раскрывшуюся подо мной глубину, запекшиеся бугры, выступающие из стены чинка... Время остановилось, и в этой временной неподвижности я неторопливо и с любопытством всмотрелся в простоватое малоподвижное лицо бывшего чемпиона по самбо, надеясь на его реакцию, а также на то, что он еще не все мне сказал. Лицо его выражало внимательность, и это меня почти успокоило, оставив лишь тревогу за него, Ивана, — как он справится с тем, что ему предстоит?