Герман Балуев - ХРОНИКЕР

Настойку Андрея Яновича пил один лишь непьющий Федор. Еще на заре туманной юности он сделал наблюдение, что даже одна рюмка вина на неделю парализует способность к абстрактному мышлению, а это для него было равносильно самоубийству. И вот теперь что-то срезалось в его благополучной судьбе. Он был в состоянии человека, которому уже неважно, пьет он или не пьет: голова больше не нужна для вычислений. А для решения остановившего твою жизнь вопроса даже лучше себя упростить. «В каждом серьезном ученом тайно сидит кавалер де Грие, — не обращая внимания на крики и шум, доверительно очаровывал Ольгу многоумный Федор Алексеевич, — льстя себя надеждой спустить отцовское наследство ради восхитительной ветреницы». — «Но я не Манон Леско!» — смеялась польщенная и обеспокоенная Ольга.

«Амнистия! — оглушительно грянул Андрей Янович и, залихватски махнув рукой, лично взялся за свою банку, но, поймав насмешливый взгляд Курулина, громыхнул банку на стол и, показывая в грудь Курулина крепким корявым пальцем, едко сказал: — А ведь я знал, что ты ко мне придешь. Обобрал, стыдно, а все равно приползешь!» — «Правильно я тебя выгнал! — помолчав, глухо сказал Курулин. — Тридцать лет свет в своем доме не может наладить!.. Хозяин!.. Еще говорит, что был когда-то начальником электростанции... Со свечкой ходит!.. Я тебе электрика завтра пришлю!» — «А я в твоих подачках не нуждаюсь! — побагровел и взвился Андрей Янович. — Электрика он мне пришлет... Благодетель!» Он побежал куда-то, я уж испугался, что за ружьем, но оказалось, что за обернутой белой тряпицей черепичиной. «Ты вот это зачем мне прислал?» — «Не понимаешь?» — едко спросил Курулин. «Я-то понимаю, — выпятив грудь, яростно сказал Андрей Янович, — только вот тебе! — Он показал Курулину фигу. — Ищи дураков в другом месте! А это на, забери!»

И завершилась эта внезапная стычка упоминанием про гроб, который строит старик Курулин, что Курулина-сына внезапно вывело окончательно из себя.

Разнообразно-оживленной толпой, вслед за Курулиным, мы все вышли на улицу, и Федя, которого я попросил присмотреться к деятельности Курулина, не откладывая дела в долгий ящик, тут же словоохотливо объяснил, что перед нами, так сказать, классический пример стремления человечества к неограниченной экспансии. Кажется, впервые в жизни Федор вышел из своей внутренней сосредоточенности и теперь упивался неизведанной им открытостью, веселой необдуманностью, лихой дурацкостью своего поведения. Он оживленно стал вписывать Курулина в свою схему — в схему неукротимой тяги человечества к распространению своего влияния, находящей свое выражение буквально во всем: в Великих географических открытиях, в каждодневной муравьиной работе людей по преобразованию и усовершенствованию мира, в неодолимом движении человеческой мысли за грань познанного и в стремлении Курулина по-хозяйски освоить клок попавшей в его руки земли.

— Я тоже хочу быть объясненной! — тоном капризной девочки воскликнула уже несколько притерпевшаяся к мускульному объему Федора Ольга и, подхватив нас под руки, подпрыгнула, прилаживаясь к нашим шагам.

Во главе со взбешенным Курулиным мы прошли двумя темными кочковатыми улицами и ввалились толпой во двор, а затем в огород его отца. Во тьме отчетливо белели обе створки проолифленного и поднятого на верстак для просушки гроба.

— Ты для чего паясничаешь? — затряс своими длинными руками перед лицом прибежавшего на шум старика Курулин. — Ты чего людей смешишь, мать твою перемать!

— Гробами стал промышлять... Хе-хе! — зычно оповестил всю улицу Солодов. — Вот алчность до чего довела! Значит, правильно тебя сын-то выгнал. Какой ты председатель завкома? Ты — гробовщик!

— Меня правильно? — ахнул старик и, худой, длинный, пошел, раздирая сапогами картофельную ботву, на низкого, как бочонок, вскинувшего бестрепетное лицо Солодова. — Это тебя правильно! — ткнул он пальцем в Солодова. — Кто такие? Чего надо? А ну, вон отсюда! — в бешенстве пошел он на нас. — Ходют тут, огород топчут — вон!

Курулин-младший тоже затрясся от ярости, сдернул с верстака крышку гроба, потащил и бросил ее в ботву, исчез в темноте, появился с канистрой бензина, стал лить внутрь. Затем приволок нижнюю часть гроба, тоже полил, отбросил канистру, кинул спичку. И в черное небо ударил огонь.

— Хе-хе! — крикнул зычно, как пароход, оживленный и помолодевший Солодов.

В окрестных домах послышались встревоженные голоса людей, стал зажигаться свет, кто-то лез к нам через свой огород.

— Че жгете-то? С ума, что ль, посходили?! — крикнула через забор старуха.

— Это ты, что ль, Клочкова? — осведомился на всю улицу Андрей Янович. — Гроб надо? Тебе ж помирать пора!

— Че болтаит? Че болтаит?! — запричитала старуха. — Ты ж старее меня на пятнадцать лет!

— А чего ж тебя ветром шатает? — гаркнул Солодов. — Ложись помирай!

— Ой, озорной! Ой, озорной! — отскочила поскорее от забора старуха. — А еще бывший революционер!

Все это было, разумеется, дикостью. Но мы с Егоровым и вместе, и поочередно бегали ублажать и уговаривать старика Курулина. И ничего у нас из этого не вышло. А Василий Курулин одним движением гнетущую ситуацию разрешил.

— А, Федя, — подошел и довольно спокойно поздоровался с Федором старик Курулин. — Какой же это директор? Это разбойник! — пожаловался он и показал на багрово освещенную пламенем фигуру своего сына и нашего с Федей старшего друга, который, свесив кудри, неподвижно смотрел на огонь.

Курулин молча пошел вон, и все мы излишне торопливо двинулись за ним. За нами на улицу выскочил старик Курулин.

— Будь ты проклят! — проводил он директора. — Я тебе не отец, но и ты мне не сын!

Курулин остановился.

— Все?

— Все! — отрубил старик.

— Собери мне завтра к семи утра человек пятнадцать стариков. Ждите меня у конторы. Вот теперь все!

Во сне мучительно кричали коровы. Я проснулся и посмотрел в окно. По улице со стороны Волги действительно шли коровы. Я оделся и вышел на веранду. Старик Курулин хворостиной загонял к нам во двор молодую красношерстную озорную корову. Мать с ужасом смотрела на это вторжение. На крыльцо выскочил Андрей Янович.

— Давай дои! — ехидно крикнул ему старый Курулин, огрел корову хворостиной и пошел со двора. Во всем его облике было даже некоторое торжество. Как всякий затонский, он гордился тем, что может, вздув жилы на шее, в глаза обругать начальство. Но после исполнения этого грозного долга он, как и всякий коренной затонский, еще с большим рвением и злостью кидался выполнять приказ этого же начальника. Дескать: я тебе высказал, а теперь за то, что я делаю, несешь ответственность исключительно ты!