Герман Балуев - ХРОНИКЕР

Хлипкий, как подросток, засунув руки в карманы, он резко прошелся по кабинету. Механики, не трогая брошенные им бумаги, молча сидели с обеих сторон стола.

— Так ведомости-то уже подписаны главным инженером, — медленно сказал бас.

— Ну вы и формалисты! — изумился Грошев. — Наши суда уходят работать в заграничные воды! — Он остановился и потряс темной работяжьей рукой. — Что будет в случае поломки, какие санкции со стороны фирм, которые их фрахтуют, и какой для нашей страны конфуз! Я уж не говорю о валюте, на которую надо будет делать ремонт. И что будет с вами, которые выпустили такие суда в плавание, — это мне тоже не безразлично, поскольку я теперь ваш начальник, а если хотите, то на пару недель еще и главный инженер!

Даже я понимал, насколько все дико. Навязывать себе новые объемы работ, когда и с этими-то, выявленными службой группового механика, заводу не справиться, было просто каким-то фанфаронством, бессмысленным актом самоубийства. Чего добивался Грошев? И распаляющиеся, заскрипевшие стульями механики этого тоже, я видел, не могли уразуметь. Вспушили брошенные Грошевым листы, стали придирчиво въедаться в каждый пункт, что Грошева прямо-таки вдохновило.

— Я вас понял! — вскричал он, выкинув уличающую руку в сторону засомневавшегося в его диагностике. — А ну, айда все на пароход! — Он гневно повеселел и потирал руки от нетерпения.

Раздраженной недоброй толпой мы прошли мимо стола, за которым разговаривал по телефону Курулин, мимо «Миража», где едко дымила сварка и кричал на кого-то одетый в ватник Веревкин, и поднялись по трапу на теплоход. Еще совсем не старый человек, я, осматриваясь в машинном отделении современного судна, чувствовал себя бронтозавром. В самой крови моей остался тот наполненный чмоканьем масла и вздохами пара заводской цех, каким выглядело машинное отделение послевоенных пароходов. Под ногами блестящий стальной настил, верстаки по бортам, и над головой, сияя, ходит, будто кланяется, зеркальный толстый шатун. Теперь же машинное отделение напоминало, скорее, кухню у богатой и опрятной хозяйки. Белые шкафы, тумблеры, главный распределительный щит. А дальше проход во вторую такую же «кухню», где опять же белые панели — управление вспомогательным двигателем и генераторами. В этом сиянии линолеума, никеля, чистоты даже намека не было на мою смытую временем юношескую работу. Это меня отвлекло и опечалило, и я очнулся только, когда торжествующе захохотал Слава:

— Я бы рекомендовал не спорить со мной!

На втором, а затем на третьем судне механики оценили его собачью интуицию, его умение слухом видеть больные места машины, и когда мы сошли на берег, Грошев был для них уже Вячеслав Иванович, а я тоже шел почетно — впереди, с ним рядом: как Вячеслава Иваныча друг.

— Раз ты начальник, ты и обязан больше всех знать, — резко и громко говорил мне Грошев, нервно-весело поглядывая на поспевающих рядом с нами механиков. — А как еще я мог доказать, что больше их знаю? — Грошев резко показал на уважительно посапывающий справа и слева от него народ. — А теперь уважай!

И все посмеялись одобрительно, и сами не чуждые этой хитрости по-затонски, хитрости напоказ: вот-де какой я хитрый!

— Ты полагаешь, что вы сможете справиться с таким объемом работ? — между спазмами грошевской нервной веселости всунул я осторожный вопрос.

Грошев остановился так внезапно, что на нас наткнулись сзади идущие.

— Вот он знает! — резко выкинув руку, показал Грошев на Веревкина, стоящего внизу, на палубе «Миража». — А мы, кроме того, еще и умеем!.. Он знает, — ткнул Грошев пальцем в сторону Веревкина, — какой блок надо выбросить, чтобы заменить новым. А мы знаем, что в блоке, который выбрасывается на помойку и стоит тысячи, всего-то и делов, что срезало копеечную шпонку, или поплавило подшипники, или вообще просто разладилась регулировка. И блоку этому еще работать и работать! Только руки надо иметь, — покрутил Грошев перед моим лицом заскорузлой пятерней, — чтобы судоремонт из тысячного стал копеечным. И совесть надо иметь, чтобы не выбрасывать народное добро на свалку! — Его лицо даже судорогой свело. Я и не подозревал в Славе такого гражданского накала. — А в общем-то, братцы, «саморемонт», — сказал он скороговоркой. И, видя, как насупились и помрачнели механики, развел руками. — Сами довели механизмы — надо засучать рукава. Но и завод свою часть судоремонта, и все, что вам будет потребно, из шкуры вылезет — сделает. С завтрашнего дня перевожу основные цеха на двухсменную работу. Выполняем судоремонт досрочно — вот так!

Грошева будто бы развязали. И он сам, казалось, с удивлением и недоверием мысленно оглядывает себя. Во всяком случае, для меня было даже что-то пугающее в том, как быстро ласковый пьянчужка превратился в жестковатого, взвинченного, нервно-веселого и уверенного в себе человека.

— Привлечем по совместительству плавсостав, — говорил мне о своих резервах Слава, — своих же конторских, которые все же наши бывшие рабочие; у нас же законных интеллигентов нет!

Такой Слава Грошев, каким он шел рядом со мной, был для меня полнейшей неожиданностью. И я почувствовал, что жизнь за последние два часа еще раз крепко поставила меня на землю.

— Господи, Леша, в газете твоя статья!

Я скинул ноги с дивана и выхватил из рук матери газету.

Четырьмя колонками сверху донизу, угрожающе огромно была тиснута моя статья. Строчки прыгали в глазах и как будто стреляли в меня. С ощущением непоправимости содеянного я дрожащими руками закурил, заставил себя читать.

ДВИЖЕНИЕ К КАТАСТРОФЕ

Открытое письмо другу

Мне сразу же хочется сказать тебе спасибо. Это ты создал меня таким, что теперь я могу противостоять тебе. Я все так же дорожу дружбой с тобой, как и тридцать лет назад, в годы войны, когда ты, пацаний атаман, лепил из меня, эвакуированного испуганного мальчугана, мужчину, который умеет себя обогреть, накормить, защитить.

Но речь не обо мне. О тебе. Я сейчас думаю о том, какое огромное и длительное усилие требовалось, чтобы вихляющийся, со скользкой ухмылкой предводитель поселковой шпаны Куруля превратился в уважаемого директора завода Василия Павловича Курулина. Как ему это удалось? И до конца ли ему это удалось?

Всего лишь несколько месяцев назад вышла моя книга, в значительной степени посвященная тебе. Признаюсь, что моя позиция по отношению к тебе была несколько снизу вверх. Да и сейчас я могу сказать, что я преклоняюсь и пасую перед твоим поступком. И мне тоже свойственна обостренная любовь к Волге, и к тому рабочему поселку на ее берегу, где мы с тобой выросли и себя обрели. И меня тоже охватывало беспокойство от того, что происходит что-то не то с родною землей, и меня терзали смутные угрызения совести. Но бросить все, чтобы вернуться в поселок детства и сделать его процветающим, к такому, признаться, я не готов. И главным образом потому, что: «Что я смогу?.. Разве сидящие там, на месте, люди глупее или меньше желают себе добра, чем желаю им этого добра я?..» А ты бросил Ленинград, должность начальника цеха на Балтийском заводе, выдрал (извини за точное слово) назначение директором в Воскресенский затон и — что главное — начал его преобразовывать, и успешно! В полумертвом Воскресенском затоне вскипела жизнь: строительство, асфальтирование, озеленение, постройка опытного судна «Мираж»...