Аркадий Клабуков - Дедушкин родник

Митя усмехнулся:

— Где уж тебе про сочинение помнить! Я видел вчера, как ты отцовский трактор, словно лошадь, обхаживал. Когда возле трактора крутишься, ты обо всем на свете забываешь. Хоть тему-то помнишь?

— Тему помню. «Кем я буду, когда вырасту». Так?

— Точно! Ты кем будешь?

— Не знаю. А ты?

— Я буду летчиком! Я все книги про летчиков, какие есть в нашей библиотеке, прочитал. Все самолеты знаю. Вот только не летал еще ни разу.

В это время прозвенел звонок.

Слава озадаченно поскреб в затылке:

— Кем я буду — никогда не думал об этом. Что же мне писать?

— Пиши и ты, что будешь летчиком, — посоветовал Митя.

Вошла учительница, начался урок.

Тихо в классе, только слышно, как шуршит бумага да скрипят перья. Нина Николаевна сидит не за учительским столом, а на «Камчатке», проверяет тетради.

Слава бойко вывел первую фразу: «Когда я вырасту, я буду летчиком. Небо большое, как поле, самолет летит, и за ним остается след, будто борозда…»

Он написал еще несколько строк, но потом прочитал написанное и поморщился.

«Что-то не то у меня получается, — с досадой подумал он. — При чем тут поле и борозда?»

Он вздыхал, грыз ручку, но в голову не приходило ни одной путной мысли.

Скосив глаза в Митину тетрадь, он увидел, что тот дописывает уже вторую страницу.

«Пишет и пишет, — с завистью подумал Слава. — Прямо как писатель».

Он посмотрел в окно.

Серединой улицы, поднимая снежную пыль, шел трактор.

Вдруг Слава вскочил с места и, с грохотом уронив стул, кинулся к двери.

— Слава! Сошников! В чем дело? — донесся до него возмущенный голос учительницы.

Слава нагнал трактор у спуска к мосту.

— Эй! Эй, Семен, стой! Стой!

Трактор, резко дернувшись, остановился.

Из кабины выглянул тракторист, спросил хмуро:

— Чего тебе?

Слава указал на гусеницу:

— «Палец»!

Семен вылез из кабины, посмотрел.

«Палец», соединяющий звенья гусеницы, еле держался на своем месте.

— Вот это да! — испуганно воскликнул Семен, увидев, что еще немного — и гусеница сползла бы с катков. — На скользком спуске не миновать бы мне беды. Ну, Славка, спасибо тебе! Молодец парень!

Тракторист взял молот, несколькими сильными ударами загнал «палец» на место.

— Теперь порядок. — Он повернулся к Славе: — А ты чего это раздетый по морозу гуляешь?

— Я не гуляю, — ответил Слава и оглянулся на школу. — Я, как увидел, из класса выскочил, попадет мне теперь от учительницы…

— Вот оно что… Хм, ну-ка полезай в кабину.

Трактор развернулся и поехал обратно. У школьного крыльца он остановился.

Семен легонько постучался в дверь класса, а когда Нина Николаевна вышла в коридор, смущенно сказал:

— Вы уж извините, я вот парнишку привел… Он меня сейчас, можно сказать, от большой беды спас. — Тракторист рассказал, как было дело, добавив с изумлением: — Другой бы и внимания не обратил, а он с одного взгляда заметил, что непорядок. Парень — прирожденный механизатор. Вы уж его, пожалуйста, не ругайте…

— Не буду, — улыбнулась Нина Николаевна. — Иди, Сошников, дописывай сочинение, скоро звонок.

Семен хлопнул Славу по плечу, попрощался с учительницей и ушел.

Слава сел на место. Он решительно зачеркнул написанное, раскрыл тетрадь на чистой странице и торопливо начал писать…

1977

КРАПИВА

За городом, где парк переходит в лес, гуляет много народу. Какой-то мальчик отстал от приятелей.

— Леша-а! — зовет он. — Миша-а!

Его крик подхватывает эхо и многократно повторяет: «А-а-а! а-а-а!» Вдруг слышу позади знакомый голос:

— Послушай, Машенька, какое эхо!

Оглядываюсь — сосед со своей дочкой. Поздоровались.

— Да, теперь эхо голосистое, — говорю я, — не то что зимой. Постояли, поговорили.

— Мы с дочкой за крапивой собрались, хотим щей сварить, — сказал сосед. — Приходи к обеду.

— Спасибо, зайду. Только щей из крапивы, извини, не люблю.

— Неужели? — удивился сосед. — Да ты, наверное, не ел их никогда! Я молчу. Из далеких-далеких военных лет приходят ко мне воспоминания.

… Встав рано поутру, я беру котомку и иду за крапивой на берег реки или в лес. Ту крапиву, что росла возле дома и в огороде, мы уже съели.

Помню свои красные, в волдырях, руки. Помню свои слезы, помню вздохи матери, когда она ставила на стол миску с пустыми щами из крапивы.

— Война… — говорила мать.

Тогда, в детстве, слова «крапива» и «война» слились для меня в одно понятие — чего-то жалящего, злого, беспощадного, от чего горько плачут и тяжко вздыхают люди…

Теперь я молчу: сосед моложе меня, войны не видел, как нам понять друг друга?!

ЖАВОРОНОК

Вспоминается и такое.

Ранняя весна. На полях еще лежит снег. Только на склонах холмов да где-нибудь в затишке, на припеке, чернеет проталина.

Ранним утром мы с моим другом Колькой, прихватив ведра, идем на дальнее поле выкапывать из-под снега прошлогоднюю картошку. Идти туда далеко. Но есть поговорка: «Счастье на печи не ищут», — и мы надеемся, что если пойдем подальше, то побольше наберем. На ближние поля ходят совсем маленькие ребята, а мы с Колькой как-никак уже школьники!

— Небось на Нырошурском поле еще никто нынче не побывал, — говорит Колька.

— Ага, мы первыми будем.

— Принесем в школу картофельных табаней [3] Табань - лепёшка. , скажем, где картошки набрали, тогда и другие туда побегут.

— Пусть, — говорю я. — Скрывать не станем, всем есть хочется.

— Погоди, еще найдем ли сами! Может, ни с чем вернемся.

Я заранее пугаюсь, и не напрасно. Придя на поле, мы долго бродим взад-вперед по глубокому снегу: ни одной проталины. Неужели придется возвращаться с пустыми руками?

— Давай разойдемся в разные стороны, — предложил Колька.

Он первым нашел небольшой клочок земли, освободившейся от снега, и позвал меня:

— Э-эй! Еги, иди сюда!

Мы принялись ковырять холодную, вязкую землю.

— Картофелина, картофелина, еще одна!.. — азартно приговаривал Колька. — Ну, будем с лепешками!

Вдруг высоко-высоко в небе послышался чистый и звонкий голосок.

Жаворонок!

Я стоял, глядя в небо, слушал жаворонка и думал о том, что эту маленькую серую птичку очень любит мой отец. Бывало, он называл жаворонком маму и часто пел песню про жаворонка. Теперь эту песню поет мама. Сядет вечером перед открытой печкой, в которой горят дрова, смотрит задумчиво на огонь и поет, поет. У наших стариков есть поверье: если крикнуть в печную трубу, позвать, то тот, кого зовешь, услышит, как бы далеко он ни был. А отец сейчас очень далеко: он там, где идет война, и от него давно нет писем. Может, оттого и поет мама свою песню перед открытой печкой, что надеется: песню услышит отец…

— Ты что стоишь сложа руки? — прервал мои мысли Колька. — Давай скорее, солнце высоко, того гляди, дорогу развезет.