Станислав Думин - Звезда путеводная

— Проваливай, не велено!

Взмолился Никита:

— Что же там приключилось такое, братцы?

Один из солдат понизил голос, зашептал:

— Вышли войска на площадь, против нового царя Николая бунтуют, не хотят ему присягать. Офицеры, что их вывели, обещают солдатам облегченье службы, народу — волю. — И, завидя подошедшего офицера, отодвинулся подальше.

А Никита опять стал во все глаза глядеть на солдат у Медного всадника.

К царю приходили всё новые и новые подкрепления. Загрохотали по мостовой колёса пушек. Батюшки, артиллерия! А у восставших пушек нет. Мрачно уставились на них орудийные жерла.

А время шло. Несколько раз царь посылал на восставших конницу. Но кавалерия, доскакав до них, поворачивала назад. Солдаты постреливали, всадники кричали что-то, махая саблями, — но, похоже, только для вида. Свои ведь — и с той, и с другой стороны. Солнце опускалось всё ниже, стали сгущаться ранние зимние сумерки.

Никита услышал, как давешний усач-гвардеец проговорил товарищу:

— Им бы до темноты простоять, а там от нас многие к ним перебегут.

Никита опять увидел молодого царя со свитой. Николай подскакал поближе, угрюмо взглянул на серевшие у Медного всадника шеренги. Оглянулся на толпу, обступавшую со всех сторон его войска, дёрнул ртом. Едва заметно кивнул одному из генералов. Привстав в стременах, тот скомандовал артиллеристам:

— Картечью заряжай!

Канониры дрогнули, помедлили, потом задвигались. Одни подносили заряды, другие забивали их в бронзовые пасти пушек.

Отвернувшись от площади, генерал махнул перчаткой:

— Пли!

Но артиллеристы застыли, ни одна рука не поднялась.

— Свои ведь… — растерянно проговорил один.

Стоявший рядом офицер подскочил, вырвал у него тлеющий фитиль, поднёс огонь к запалу орудия, потом к другому, третьему. Засвистела над площадью картечь, посыпались осколки. Солдаты у памятника закричали «ура», ответили ружейным огнём. Первый залп их не достал, но следующие картечины ударили прямо в строй восставших. Расплылись на снегу алые пятна. Осколки летели в толпу. Люди закричали, побежали, понесли с собой Никиту. Оборачиваясь, он видел, как офицеры старались опять построить восставших солдат, увести их с площади через Неву. Но картечь летела на лёд, он трескался, среди вздыбившихся льдин показалась чёрная вода. Лишь немногим удалось добежать до другого берега.

Люди бежали, давили друг друга. А Никита всё озирался, всё искал Кондратия Фёдоровича. И вдруг увидел его. Без шапки, в порванной шубе, лицо в пороховой саже, но — живой! Бросился к нему Никита:

— Барин, милый! — Схватил за руку, потянул за собой. Добежали до дома на Мойке, забарабанили в дверь.

Никита втащил Кондратия Фёдоровича в прихожую, крепко запер дверь на засов. Помог снять шубу.

Рылеев перевёл дыхание, отошёл. Обнял старика, сказал:

— Спасибо тебе, Никитушка, за всё! Вот беда — не вышло у нас. На этот раз — не вышло… — И попросил — Растопи у меня в кабинете камин пожарче.

Пока возился Никита с камином, барин стал ящики стола выдвигать, бумаги из них вытряхивать. Бумаги перебирал, бормотал:

— Это стихи — оставлю, прочтёт кто-нибудь. А здесь — списки тайного общества. В огонь их, в огонь, да поживей.

Никита поглядел в окно. На улицах полным-полно солдат. Скачут всадники, мимо прокатили сани. В них сидел какой-то человек, по бокам его — два конвойных. И только тут Никита сообразил, что хоть и ушёл его барин с площади невредимым, но опасность над ним нависла страшная. Царь бунтовщикам не простит, не помилует.

— Кондратий Фёдорович, что же мы с вами сидим тут, чего дожидаемся? Бежать надо. Я сейчас велю коней запрячь. Сперва в деревню, а потом ещё куда-нибудь подальше, пока всё не уляжется. Бежать надо, барин, Кондратий Фёдорович!

Рылеев поглядел на Никиту задумчиво, покачал головой:

— Нельзя мне, Никитушка, бежать. Там, на площади, товарищей моих повязали. Разве могу я сам спастись, а их оставить? Есть такая поговорка солдатская: сам погибай, а товарища выручай. А я ведь солдат, солдатский крестник.

Была уже ночь, когда пронзительно задребезжал колокольчик и в двери дома у Синего моста ударили кулаки. Еле успел Рылеев расцеловать жену, дочь. Никиту обнял:

— Смотри, береги моих! — И шагнул за конвойными. В ночь, в метель. Заскрипели по снегу сани и улетели во тьму.

На острове посреди Невы построил Петропавловскую крепость император Пётр, когда и города здесь ещё не было. Стены крепости невысоки, но под ними подвалы, во дворе — казематы. Туда и упрятал царь Николай своих врагов. Где-то там уж который месяц ходит из угла в угол тёмной камеры и Кондратий Фёдорович Рылеев.

Только в июне царь разрешил Наталье Михайловне увидеться с мужем. Никита упросил взять его с собой.

Подъехали к полосатым воротам. Миновав часовых, прошли через двор, мощённый круглым булыжником. Их встретил комендант крепости. У самых дверей их окружили солдаты. Грозно сверкнули штыки на ружьях. Заскрипела на ржавых петлях железная дверь, и во дворик вышел Рылеев, также окружённый стражей.

«Зачем же столько солдат-то, — подумал Никита. — Или боятся так Кондратия Фёдоровича, хоть и в тюрьме он сидит?» Вгляделся в барина и чуть не заплакал. Рылеев похудел, лицо бледное, под глазами круги, — знать, на воздухе бывает редко. В тюрьме бородой оброс — сразу и не узнаешь.

Жену к нему близко не подпустили — только дочку разрешили поцеловать. Так и переговаривались Кондратий Фёдорович с Натальей Михайловной через солдатские штыки. Толком и поговорить не пришлось — комендант скомандовал:

— Свидание окончено, расходитесь!

Только и успел Рылеев передать жене тонкое обручальное колечко да сказать:

— Береги Настеньку!

Наталья Михайловна при чужих крепилась, держалась, но, когда затворились за ними полосатые створки ворот, — разрыдалась.

— А может, простит его государь? — несмело спросил Никита. — Они же с товарищами доброго дела хотели, не злодейства какого?

Наталья Михайловна только рукой махнула.

Месяц спустя суд объявил приговор. Сто двадцать пять участников восстания — офицеров, дворян — были сосланы на каторгу и на поселение в Сибирь. А пятерых — вождей восстания — царь обрёк на смерть. И был среди них Кондратий Рылеев.