Михаил Нестеров - Спецкоманда №97

— А пить? — сержант указал глазами на «сибирку», «зона накрытия» которой была на пять градусов выше обычной водки.

— Пить и стрелять я могу с закрытыми глазами, — нравоучительно произнес Юрмин.

Они с сержантом были не только земляками, но и тезками. Что сближает, конечно. На «ты» перешли с первого же дня пребывания Клима на военно-морской базе.

— Давай, зема, поднимай. Вынужденные действия ответственности не подлежат. — Мичман одним глотком осушил полстакана «сибирки» и закусил икрой.

Сергей пил медленно, словно смаковал. За месяц с небольшим это второй стакан. Юрмин же прикладывался к пузырьку чуть ли не ежедневно. Но никогда не напивался, просто снимал стресс. Иначе не выдержать подъемы ни свет ни заря и прочего, включая «человеческий фактор» — курсантов с их стремлением стать суперпрофессионалами. Сам Юрмин не считал себя таковым — перегорел, наверное, причем давно. Это «свежие» — такие, как Серега Климов, ставят перед собой такую цель, добиваются ее... чтобы также однажды перегореть, как предохранитель, отслужить свое — как счетчик, намотавший на себя все отпущенные ему круги.

— О чем задумался? — спросил Клим товарища.

— Да так... — Юрмин махнул рукой. Трезвый он — нормальный, общительный мужик. Водка же вытворяла с ним необычные вещи: постоянно война мерещится. О чем и сказал земляку.

— Что мерещится? — переспросил Клим.

— Давай еще по одной. — Выпив, инструктор долго молчал. — Знаешь, Серега, водка помогает снять стресс, а с другой стороны, память обостряет. Порой с ума схожу. Выпью и словно переношусь в 94-й... — Юрмин даже хохотнул — таким идиотским прозвучало сегодня его признание. — Знаешь, почему я тебе об этом рассказываю?

— Скажи — узнаю.

— Потому что больше меня никто не слушает. А мне нужно выговориться, понял?... — И он «выговаривался» о том, что в 94-м в Чечне шла натуральная резня, что друг погиб на его глазах, О том, что держал его за руку («он горячий-горячий, а бетон лестничного марша под ним — ледяной»). Что оставил в том подъезде надпись на стене: «Саня, я всегда буду помнить тебя. Я отомщу за тебя нохчам!»

Юрмин рассказывал нескладно, сбивчиво, пьяно. Он спрашивал то ли себя, то ли своего земляка: что осталось от той справедливой мести? Тогда она гнала из одного глаза слезы ярости, а из другого — бессилия. Такой вот самогонный аппарат. Почти ничего от мести-то и не осталось.

Мичман вздохнул. Время не только не лечит, размышлял он, оно порой калечит, заставляет забыть что-то священное, рожденное в груди. Роды прошли, боль поутихла, святость исчезала по мере взросления души.

— Колчин меня спрашивает: мол, зачем Тульчинский на базу вернулся. Не знаю, говорю, кретин потому что. А почему Олег меня об этом спросил? А, Серега?

— Потому что тебя никто не слушает.

— Не, не поэтому. Можешь не подкалывать. Потому что мы все здесь какие-то ненормальные. — Юрмин покрутил у виска пальцем. — Свистонутые. А причина, мне кажется, в Колчине. Нет психолога, и никто на голову не жалуется. Я не без глаз и вижу, что Паникян на Колчина волком смотрит.

— Тульчинский заменит Беглова? — спросил Климов.

— Да, — нехотя ответил инструктор. — Странноватый тип. В 97-м у них с Олегом вроде дружба завязалась. Тогда... — Юрмин осекся. Едва не проговорился о «97-м экипаже». Об этом нельзя никому рассказывать, даже Сереге Климову.

— Что тогда?

— Тогда я был молодой, — выкрутился мичман. — Чу-уть постарше тебя. И вот тебя-то я хочу спросить стеба ради: ты-то зачем здесь?

Однажды, не дожидаясь схожего вопроса, Сергей сказал матери:

— Мам, мне предложили вернуться на службу. Пройти спецкурс на военно-морской базе «Дельта». Понимаешь, туда не каждого берут. А после курса мне обещали службу в Московском военном округе. Я рядом буду...

Тогда он читал ответ в глазах матери:

«Тебя рядом не будет. В Московской области нет моря».

Вслед за журналистом под водой скрылся диктофон. Пленка, вынутая из кассет, лежала шевелящимся париком у ног секретного агента. Вот к ней присоединились несколько исписанных мелким неразборчивым почерком листов бумаги; записи на них касались капитана Колчина, майора Алексеенко. Можно было и не копаться в них, а уничтожить, не читая. Но Тульчинский надеялся, что записи прольют свет на намерения и осведомленность Олега Колчина. Но пока ничего интересного, лишь портретные наброски, попытки психологических выкладок покойного репортера.

Вот и последний лист, скомканный нервной рукой агента, полетел в общую кучу...

Прикурив, Влад поджег ворох бумаги и магнитной ленты и задумался. Сыграл впустую? — спросил он себя. Нет, журналист знал достаточно, чтобы отчасти решить «демографическую» проблему подводных обитателей этой части Каспия: корма им хватит надолго.

Он еще раз обшарил одежду Арутюнова, брезгливо перетряхнул грязное нижнее белье и носки, упакованные в полиэтиленовый пакет; едва он раскрыл его, в нос ударил резкий запах мочи и пота. Впору надевать противогаз.

Противогаз...

Он спускается в подвал в противогазе, открывает вентиль на баллоне и... даже сдерживает дыхание. Все напрасно: смесь оказалась безобиднее чистого кислорода; она лишь освежила относительную затхлость склада.

Над Пионерским громыхнуло. Ленивая туча пролилась теплым дождем. Надев легкий плащ журналиста, походивший на стихарь дьякона, и слегка удивившись его предусмотрительности, Тульчинский вышел на шоссе в том месте, где дорожный знак указывал окончание населенного пункта: диагональная полоса, перечеркивающая название Пионерский. В руках Влада дорожная сумка, глаза скрывает кожаная кепка а-ля Лужков, во рту сигарета, в карманах брюк довольно солидная сумма — тысяча триста долларов и около двух тысяч в рублях. Из-за поворота показалась легковая машина, осветив одинокую фигуру. Тень Тульчинского метнулась с обочины ему за спину, укорачиваясь и мгновенно пропадая в придорожных кустах.

Мимо.

Влад продолжил движение. Остановился, когда его нагнал свет фар другой машины. Она замедлила ход. Водитель колебался, взять ли попутчика. Он притормозил в десятке метров впереди Влада. Тот ускорил шаг и открыл заднюю дверцу.

— До Кизляра подбросишь? — спросил он. От Пионерского до Кизляра было порядка ста пятидесяти километров. — Сотня баксов.

— Садись, — быстро согласился водитель «Жигулей» десятой модели. На вид парню, скорее всего дагестанцу, было лет двадцать пять.

— Держи. — Тульчинский, устроившись на заднем сиденье, протянул водителю купюру.

— Не, — отказался тот, — пути не будет. Расплатишься, когда приедем. — Вообще он не занимался частным извозом, взял бы попутчика бесплатно, но раз тот сам предложил деньги, то почему не взять.