Александр Бушков - Стервятник

– Давайте для чистоты эксперимента считать, что не принимаю, – усмехнулся Родион.

– Вы боитесь Божьего наказания? Хоть и не верите, но для подстраховки боитесь? Или нет?

– Нет, – сказал Родион. – Мне просто интересно. Хочу знать, есть в этом случае грех или его нет. С вашей точки зрения.

– С моей точки зрения – безусловно, есть.

– Нет, но почему? – не без упрямства спросил Родион. – Мы же не христиане, я и т о т… Значит, на нас его законы и не распространяются.

– Скажите, а вы способны изнасиловать мусульманскую девочку лет семи? При условиях, когда власти не узнают? А перед их Аллахом у вас тем более не может быть страха…

– Да ну что вы! – сказал Родион в сердцах. – У меня у самого дочка…

– А не будь у вас дочки?

– Все равно не стал бы.

– Вот видите, – сказал священник. – Грех – это не запрет, установленный Богом или людьми. Это нечто, состояние или поступок, самой душою человеческой признаваемый за крайне отвратный, и потому пойти на него человек не может. А поскольку душа вложена в человека Господом, воздержание от греха есть акт принятия Господа…

– Туманно немного.

– Возможно, – согласился священник. – Немного устал, простите великодушно, день был тяжелым… Если попроще… Человек не должен грешить, потому что грехом сам себя ставит вне законов и установлений, неважно, Божеских или человеческих. Свобода воли для того и дана, чтобы каждый решил: погубит он душу или сохранит в чистоте. И страх перед грядущим наказанием здесь не должен становиться решающим мотивом…

– Ну, а если не верю я в посмертное наказание? Не верю, уж простите…

– Я понял, кажется, – сказал священник. – Вы от меня ждете чего-то вроде некой универсальной формулы?

– Пожалуй.

– Не бывает таких. И в христовой церкви не бывает. Вы сами должны искать… Приходите как-нибудь в храм. И не затем, чтобы искать формулы – просто попытайтесь понять…

Он замолчал, видимо, и в самом деле очень устал, а Родион не стремился продолжать разговор – не то чтобы он чувствовал себя неудовлетворенным, просто-напросто и сам толком не понимал, какие ответы ему нужней. Когда священник протянул деньги, Родион отмахнулся:

– Не надо, батюшка, честное слово, не обеднею…

– Ну, в таком случае, спасибо, что подвезли. Я бы вас благословил, но вы же не верите? – Он распахнул дверцу, но не вылез, наморщив лоб и склонив голову, сидел рядом, будто забыв, где находится.

Родион тоже замер. В сердце отчего-то понемногу заползала сладкая жуть. Вокруг стояла тишина, в доме, у которого они остановились, горело лишь два-три окна.

Священник пошевелился, повернулся к нему и, глядя почти в упор, тихо сказал:

– Одумайтесь, молодой человек, вовремя.

– Вы о чем? – наигранно бодро спросил Родион.

– Одумайтесь, – еще тише повторил священник и грузно вылез. Не оборачиваясь, направился к подъезду.

Родион мельком глянул ему вслед, хмыкнул и тронул машину.

На следующий день он вопреки обыкновению проснулся поздно, чуть ли не в одиннадцать утра, но на дворе стояла суббота, и спешить было некуда. Как всегда, моментально перешел от забытья к яви, открыл глаза.

И в первый миг подумал, что все вчерашнее приснилось. И очаровательная пассажирка в светлом плаще, и ее золотая клетка, и пистолет.

Рывком приподнялся в постели – и с превеликим облегчением сообразил: ничего не привиделось, все было… Протянув руку, нашарил пачку, сунул в рот сигарету и с наслаждением втянул полной грудью первый утренний дымок.

Надел очки и, прошлепав босиком к тумбочке, достал обретенное вчера сокровище. Ни жена, ни дочка не входили в комнату, если считали, что он спит, так что ненужных свидетелей опасаться не приходилось.

Несколько минут он играл пистолетом, как ребенок – только что подаренной, давно желанной игрушкой. Вынул обойму, несколько раз взвел затвор и спустил курок, вышелушил все до одного патроны и снова старательно наполнил обойму. Указательным пальцем отогнул занавеску, посмотрел вниз, во двор.

Сосед – тот, что когда-то приставал к Лике и был научен уму-разуму – стоял у зеленой лавочки, о чем-то болтая с двумя словно бы двойниками: такие же куртки, спортивные мешковатые брюки, бритые затылки, громкие уверенные голоса…

Первая пуля ему и досталась – в лоб, навскидку. Потом был убит тот, что стоял справа, с синей сумкой на плече. И, наконец, свою пулю получил третий.

Они безмятежно курили, похохатывали, не подозревая, что за окном третьего этажа только что трижды щелкнул вхолостую направленный на них германский взаправдашний пистолет. Родион, оскалясь, еще какое-то время смотрел на них поверх ствола, пока не пресытился зрелищем. Вставил обойму и, не загоняя патрона в ствол, убрал пистолет вместе с кобурой на самое дно тумбочки, завалив сверху старыми номерами «Нового мира». В тумбочку никто без него не полезет, так что особо изощряться, выдумывая тайники, не стоит…

Подошел к зеркалу и тщательно осмотрел тело, выгибаясь и поворачиваясь. На груди предательски виднелись сразу три отпечатка зубов – впрочем, не столь уж глубокие, как он сначала опасался, скоро сойдет без следа… Вчера, когда он вернулся в первом часу ночи, обе его дамы уже спали, что позволило обойтись без заготовленной по дороге легенды о жуткой драке на стоянке – с вмешательством милиции и безжалостным задержанием на пару часов всех правых и виноватых. А если учесть, что Лика никогда прежде не устраивала ему допросов насчет позднего возвращения – чему друзья отчаянно завидовали, – согласно теории вероятности, не станет проводить дознания и сегодня…

Вышел в коридор, натянув предварительно спортивные брюки и рубашку, тщательно застегнув ее на все пуговицы. Из ванной доносился шум стиральной машины. Белье Лика обычно носила в частную прачечную, обосновавшуюся в соседнем доме, но иногда на нее нападали легкие приступы тяги к домоводству, «жажда опрощения», как она сама, смеясь, выражалась, – и тогда сама на скорую руку стирала, что подвернется.

В Зойкиной комнате работал телевизор, снова доносилась заокеанская мова с гнусавым дубляжом. Вздохнув, Родион совершил прогулку в туалет, критически обозрел поцарапанный живот – черт бы побрал ее брильянты, весь пуп изодрали! – и решил податься на разведку, непринужденно выяснить настроение противника, сиречь любимой некогда женушки, – просто так, от нечего делать, он не опасался никаких разборок. Не без удивления вдруг понял, что не ощущает ровным счетом никакой закомплексованности, все прежние привычно-зудящие неудобства, проистекавшие из положения принца-консорта, куда-то улетучились. Это было так ново и неожиданно, что Родион почувствовал себя моложе, в походке появилась этакая фривольная легкость. Неужели достаточно ощутить на поясе приятную тяжесть оружия?