Александр Бушков - Стервятник

— С-сука, – сказал Родион громко. – Пидер ставленый, дождешься ты у меня…

А вот появления еще одной заметочки он никак не ожидал…

«Отлуп меценату.

Живы еще в граде Шантарске традиции славных доболъшевистских меценатов Гадалова, Юдина и иже с ними… Позавчера днем некая то ли пьяная, то ли обкурившаяся конопельки личность облагодетельствовала пачкой купюр нашу престарелую землячку, торговавшую на площади Чехова пивком и табачком. При этом личность силилась заплетающимся языком объяснить, что ощущает себя меценатом. Не исключено также, что в нее, в личность оную, вселился дух Гадалова или Иваницкого – точнее не разобрала опешившая бабуся. И, как учили ее в детстве несгибаемые красные комиссары, проявила здоровую пролетарскую бдительность, обратившись в ближайшее отделение милиции с рассказом о странном благодетеле. Случаю было угодно, чтобы там в поисках сенсации пребывал ваш корреспондент. Проверив денежки на предмет подлинности и констатировав таковую, стражи закона, добросовестно почесав в затылке, вернули деньги бабуле, рассудив, что иначе вроде бы и поступать не следует. Бабуля несколько испугана – мало она светлого в жизни видела, пужает старушку такое меценатство… Ну, с паршивой овцы хоть шерсти клок – все меньше просадит на конопельку наш неизвестный последователь Юдина…»

Вот это уже был удар ниже пояса. Отдавая взятые на автостоянке деньги приглянувшейся ему бабуле, Родион был трезвехонек – а наркотиков в жизни не употреблял. Вполне возможно, он и был несколько невнятен, косноязычно пытаясь объяснить, что вот пришла ему в голову такая мысль, захотелось помочь бабуле… Сколько же можно терпеть издевательства от нахального сопляка?

Ненавидяще глянув на фотографию лобастого и губастого субъекта, Родион смял страницу в кулаке. Недобро ухмыльнулся в пространство. Вспоров ногтем пластиковую обертку, аккуратно поставил на столе в ряд десять светло-желтых, длинных патрончиков с дробовым зарядом. Тщательно подровнял шеренгу. На трех таких хватит…

Под локтем у него неожиданно замурлыкал телефон.

– Да! – бросил он все еще зло.

– Можно попросить Клайда? – послышался звонкий женский голосок.

– Какого еще… – проворчал он недовольно, и тут до него дошло. Даже поясницу свело непроизвольной судорогой. Он радостно вскрикнул: – Соня?!

– Она, грешная, – весело ответила девушка. – Насколько я понимаю, можно свободно говорить?

– Еще как, – подтвердил он чуточку севшим голосом.

– Я девушка современная, а потому с ходу сама назначаю тебе свидание… Не против?

– Ну что ты! – обрадованно выдохнул Родион. – Слушай, можешь приехать туда, где…

– Увы… – засмеялась она. – Помнишь, что я тебе рассказывала про суровых родителей, уверенных в благонравии единственного чада? Все это истине полностью соответствует, а потому умерь пыл чуточку… Завтра сможешь вырваться часов в одиннадцать утра?

– Еще бы…

– Вот и ладушки. В одиннадцать, в сквере Декабристов. Цветы не обязательны, свидание большей частью деловое…

– Что, удалось… – У него не хватило духу продолжать.

– Я бы сказала, перспективы ослепительны… – дразнящим шепотом промурлыкала Соня. – Великолепно идут дела, напарник, завтра будет о чем поговорить…

Сквер Декабристов, вопреки респектабельному названию, являл собою невеликий кусочек зеленых насаждений, главным образом чахлых тополей, с полудюжиной дорожек и десятком желтых лавочек без спинок. Были еще газончики, где главным образом писали хозяйские собаки из близлежащих домов, что вызывало вечные раздоры меж их владельцами и любителями чистоты. А посередине скверика на невысоком каменном постаменте красовался бюстик самого знаменитого из сосланных в Шантарск декабристов, поручика Ипполита Ентальцева.

Поручик глядел соколом, гордо вскинув голову с кудрями а-ля Лермонтов. Лениво покосившись на него, Родион присел на скамейку. Благодаря знакомству с потомственным краеведом Мишей Мамонтовым, двоюродным братом Л шейного однокурсника, он во всех деталях знал историю поручика, напрочь расходившуюся с официальной версией…

Поручик Ипполит Ентальцев, фат и гуляка, в политике разбиравшийся самую малость получше, чем лошадь Медного Всадника, угодил в декабристы то ли по чистой случайности, то ли из-за своего легендарного невезения. Состоя в тайном обществе «Хмельные свинтусы», чья деятельность не имела никакого отношения к просвещению народных нравов, ограничиваясь охотой за доступными девицами и устройством с оными афинских ночей с гвардейскими выдумками, о существовании каких-либо иных секретных кружков поручик и не подозревал. Четырнадцатого декабря он, воссев на извозчика, отправился с больной головой и пустым карманом объезжать знакомых в рассуждении, где бы похмелиться. Узрев на Сенатской площади непонятное скопление войск и высмотрев в их рядах доброго знакомца Сашеньку Одоевского, Ентальцев припустил к нему занять под честное слово рублей десять, а если повезет, то и четвертной, совершенно не подозревая, что ненароком угодил в эпицентр грозных исторических событий. Тут-то и началось – атака верной Николаю Павловичу кавалерии на хлипкие ряды инсургентов, картечная пальба, разброд, смятение и общее бегство…

Вместе с остальными сцапали и поручика. Подобно многим, взятым случайно, он имел все шансы выпутаться, но вновь вмешался рок в лице делавшего новоиспеченному государю доклады флигель-адъютанта Левашова, у которого недавно Ентальцев отбил француженку-модистку, неподражаемо умевшую исполнять только что завезенный из Парижа куртуазно-амурный прием под названием «Le minet». Левашов, тщетно пытавшийся обучить этому приему своих крепостных девок (руками и ногами отбивались, дурехи, по исконно российской косности), пропустить такого случая из-за врожденной подлости характера никак не мог – и нашептал на ушко государю уйму вранья, превратив беднягу Ентальцева в прожженного карбонария, одного из авторов пестелевской конституции и чуть ли не побочного внука Вольтера. Николай Павлович, от свежепережитого страха злющий, как цепной пес, особо разбираться не стал – и поручика погнали в ссылку, лишив чина, но по просьбе бабушки, бывшей екатерининской фрейлины, сохранив дворянство. Француженка последовать за ним отказалась, простодушно, кругля глаза, заявив знакомым: «Но, господа, я же вам не ветрогонка Полина Гебль!»

В Шантарске поручик, в общем, не бедствовал, как и все прочие декабристы – родственники регулярно высылали немалые деньги, которых хватало, чтобы возвести деревянный особняк и поддерживать его в должном блеске, а шантарские девушки уже тогда славились красотой и некоторой ветреностью. Увы, невезение не оставило бывшего гвардейца и в Сибири – очередной предмет его воздыханий, молодая очаровательная вдова некоего коллежского советника, оказалось, служила предметом воздыханий и знаменитого купца первой гильдии Шишкина, нестарого ухаря цыганского облика, зачинателя золотодобычи в Шантарской губернии, книгочея и буяна, словно рыба в воде, плескавшегося посреди сибирской вольной дикости.