Александр Бушков - Второе восстание Спартака

Из патефона еще вырывалось танго «Огни Барселоны». Серегин поднялся, выплюнул травинку:

– Подтягивайтесь к КП. Комиссар вам все расскажет.

Командир ушел.

– Во дела! – первым высказался техник Дрогомыслов.

– Не «во дела», а вот это дело! – исправил Мостовой. – Наконец-то можно будет сойтись с кем-нибудь в нормальном бою. А то киснешь тут.

– Что обидно, войны может не достаться. Нет, вы как хотите, а я пишу заявление, чтоб направили в передовую часть. Я военный летчик, а не извозчик.

– Паршиво, что накрылись увольнения в город Ленинград, – сказал Жорка Игошев. – Сейчас как пить дать нас посадят на казарменный режим.

– А ты только о своих бабах думаешь, – пробурчал Семеныч, самый старый техник в эскадрилье. – Германия сильна. Ой глядите, ребятки, как бы прямо до нашей базы не добрались.

– Ты только при комиссаре про это не пропагандируй.

– Пошли, вон комиссар вышел из землянки, головой вертит.

И только теперь кто-то догадался выключить патефон.

И только теперь стали слышны радостные вопли по всей территории – орал в основном молодняк, но и «старики» ходили, довольно потирая руки.

– Ну наконец-то!

– Сколько ж можно ждать-то?

– Кранты тренировкам, подготовкам и упражнениям! Теперь хоть повоюем!

Сам же Спартак пока не мог разобраться в собственных чувствах. С одной стороны, все правильно, засиделись ребята, боевые летчики как-никак...

А с другой стороны... Он уже побывал на одной войне, и вновь лезть в пекло было как-то не с руки. Даже если это новое пекло не будет уже таким ледяным, как леса Финляндии.

Погода была самая что ни на есть летная, а настроение – сквернейшим. Который уж день оно было сквернейшим...

И это несмотря на то, что лейтенант Котляревский стал командиром звена. И летал он теперь каждый день (ну разве что исключая дождливые дни, когда по аэродромам отсиживались и наши, и фрицы), а в иной день случалось по несколько вылетов кряду, и в воздухе он проводил времени заметно больше, чем на земле – о таком он раньше лишь мечтал. Да и летал он нынче не по одному и тому же малость поднадоевшему маршруту, а в самые разные места, выполняя разнообразные задания, даже наведался однажды в Таллин в составе звена прикрытия для самолета «Ли-2», в котором находился командующий авиацией Балтийского флота.

Кроме того, два дня назад он принял первый в своей жизни настоящий, а не учебный воздушный бой, чего с нетерпением ждал с самого начала войны, и вышел из того боя победителем, отправив «Мессер-109» на вечное свидание с землей. А фриц был не так уж прост, прежде он изрядно потрепал нервы советскому летчику Котляревскому. Однако из той воздушной карусели живым выбрался все-таки советский летчик. Хороший повод, казалось бы, гордиться собой и радоваться, к тому же и начальство объявило благодарность, в эскадрилью звонил сам начальник политотдела бригады полковой комиссар Изкинд, поздравлял с боевым крещением и обещал написать о нем заметку в газету. Однако...

Однако все было не то и не так. И дело даже не в том, что он так и не смог выбраться к матери и сестре в Ленинград, отчего-то в город никого в увольнительные не отпускали, и не в том, что в первые дни войны он потерял сразу двух своих друзей – Джабика Бекоева и Жорку Игошева. Война есть война, и любой солдат, да и любой здравомыслящий человек должен внутренне настраивать себя на неизбежность потерь. Только вот терять можно по-разному. В войне естественно погибнуть в бою, но не так, как вышло с двумя его соседями по лейтенантскому кубрику.

Лейтенант Бекоев погиб при заходе на посадку. Вернулся из разведывательного полета, и одновременно с ним вернулось со своего задания звено капитана Шмелева. Бекоев зашел над полосой, заметил совершающую разворот машину Шмелева, выпустил сигнальную ракету, но Шмелев на нее среагировать не успел. Две машины, «МиГ-3» и «Ил-16», столкнулись прямо над аэродромом. И обе расшиблись, что называется, в клочья, без шансов. И даже не было никакой возможности подбежать, попытаться вытащить кого-нибудь из обломков – почти тут же после падения начал рваться боезапас.

Вот так вот по-дурацки погибли два отличных летчика. Считай, только из-за того, что истребители не были оборудованы радиосвязью. Переговариваться с землей и между собой можно было лишь способами, изобретенными еще на заре авиации, – покачивать крыльями, выпускать сигнальные ракеты. Если летишь близко и видишь друг друга сквозь стекло «фонарей», то можно общаться и жестами, как глухонемые, право слово. И ладно бы технически невозможно было оборудовать машины радиосвязью!

На следующий день после столкновения в эскадрилью примчались полковые связисты, привезли с собой огромный ящик с тумблерами и лампочками, водрузили на командном пункте. В качестве испытуемого выбрали младшего лейтенанта Мостового. В приборную доску его самолета вмонтировали радиоприемник, оборудовали его шлем наушниками и скоренько отправили машину в пробный полет.

Связь с землей продержалась недолго. Да и не связь была, а слезы – в наушниках стоял дикий треск, словно во время грозы. «Когда эта дребедень намертво заткнулась, я почувствовал себя счастливейшим из людей, – уверял позже Мостовой. – Лучше разбиться, как Джамбик, чем слушать эту музыку. Еще пять минут, гадом буду, и я бы спикировал над аэродромом и из пулеметов раздолбал бы хренов ящик вместе со связистами».

После неудачного эксперимента связисты почесали репы и увезли свой ящик на доработку. И вот уже неделю как дорабатывают...

И ведь что самое идиотское, это ж не первая война для советской авиации! Испания, Халхин-Гол, озеро Хасан, та же Финская, в конце-то концов. Ничему, получается, не научились?

Кто-то говорил, что обилие технических приспособлений губит летчика, превращает его в раба этих приспособлений, убивая мастерство и чувство единения с машиной. Но, как давно подмечено, одинаково чреваты и неприемлемы любые крайности. А истина, как ей и полагается, пребывает посередине – нашпиговывать самолет разными заменяющими руки и голову пилота приборами, конечно, не стоит, но и вовсе уж «голыми» летать, честное слово, тоже невозможно. Более того: погибельно и позорно. Эх, да чего там говорить, если вместо посадочных огней у них на аэродроме до сих пор зажигают костры...

А Жорка Игошев погиб, в общем-то, по собственной дурости. Взыграло мальчишество, пошутить, видишь ли, захотелось, казанове кривоногому...

Жорка совершил вынужденную на колхозном лугу в шести-десяти километрах от аэродрома. Причем сел не на «брюхо», как предписывает инструкция в случае вынужденной посадки на неприспособленную для приемов самолетов поверхность, а на выпущенные шасси. Пес его знает, чего там было больше, везения или умения, однако ж приземлился удачно и машину сохранил почти что целехонькой. Так, мелкие и легкоустранимые поломки. Два часа ремонта – и можно снова в воздух.