Джеральд Браун - Империя алмазов

– Ага. Все только и мечтают, что умереть и попасть туда. Она не заметила его цинизма.

– Он передавал тебе привет.

– Завтра я еду в Антверпен, – сказал он, стремясь перевести разговор на другую тему. – Хочешь со мной? Или вернешься в Шантийи? Можем встретиться там.

– Жан-Марк сказал одну удивительную вещь. Что мы должны пожениться. Представляешь?

Чессер представил и решил, что Жану-Марку стоило бы передать это послание стервятникам-стряпчим, которые давно точат когти на его деньги. Или уж в припадке великодушия уничтожить оригинал и все копии своего идиотского завещания.

– Пожалуй, так и сделаем, – задумчиво сказала Марен. – Поженимся?

– Встретимся в Шантийи. Ты надолго в Антверпен?

– На пару часов.

– Тогда я поеду с тобой, – заявила она. – Значит, ты не веришь в Милдред?

– Ну что ты, верю, – возразил Чессер, не желая спорить.

– Она даже денег не берет.

– Неужели?

– Да, говорит, что от этого она теряет могущество. Так всегда бывает, если медиум продает талант за деньга. У них отбирают власть.

– Кто отбирает?

– Великая космическая сила, – сообщила она не вполне уверенно. – Видел бы ты, в каком жутком месте приходится обитать той Милдред. Мне ее было так жалко. Я дала ей пятьдесят фунтов.

– Она пожертвовала пятидесятифунтовой частью своего могущества?

– Это же подарок. Подарки можно принимать.

Глядя ему в глаза, Марен откинулась в постели и замерла, опершись на локти.

Подарки можно принимать, подумал Чессер. Двусмысленность слов Марен подчеркивалась ее откровенной позой. Паутина ореховых волос взметнулась вверх.

Потом Чессер подарил ей медальон.

Уотс доставил алмаз, как и обещал.

Камень в конверте из крафт-бумаги он принес в кармане пиджака, ничуть не погрешив против безопасности: никому бы и в голову не пришло, что у этого незаметного человека может оказаться при себе что-нибудь, стоящее семьсот тысяч долларов. Уотс даже не стал брать такси, а воспользовался метро.

Чессер раскрыл конверт я достал алмаз – не удостовериться, а скорее полюбоваться. Он уже отдал Уотсу подписанный чек.

– Мазаль и броха, – сказал Уотс.

По-древнееврейски это означало «счастья и благополучия» – традиционное пожелание в среде алмазных дельцов любой национальности. При заключении сделки. Сказанная однажды, фраза обязывала партнеров держать слово. В данном случае в этом не было необходимости, но Уотсу хотелось выразить свои чувства. Он поднялся.

Чессер предложил ему остаться и выпить чего-нибудь.

– Мне пора назад, – сказал Уотс.

– Ну их к черту, – поморщился Чессер. Он налил бренди, подразумевая, что Уотс останется. – С водой или с содовой?

– С содовой, пожалуйста, – улыбнулся Уотс и снова сел.

Они были одни в номере. Марен ушла за покупками. Чессер подозревал, что ее поход по магазинам завершится у Милдред, за новой беседой с Жаном-Марком.

– Давно вы работаете в Системе? – спросил Чессер. В глазах Уотса внезапно появилась озабоченность.

– Двадцать восемь лет.

– Все время в Лондоне?

– Пять лет в Иоганнесбурге. Вы бывали в Южной Африке?

– Нет.

– Я там начинал.

Чессеру показалось, что Уотс чем-то подавлен. Или ожесточен. Наверное, чувствует себя выброшенным из жизни.

– Мичем знает, какой камень я выбрал? – спросил Чессер.

– Да. Сразу после вашего ухода пришел справиться.

– И что?

– Он был не слишком доволен. Сказать по правде, устроил мне разнос. Говорил, что этот камень надо было отложить для кого-нибудь вроде Уайтмена.

Чессер обрадовался этим словам. Значит, он все-таки напакостил Мичему. Правда, за счет Уотса.

– Вы мне вчера очень помогли, – сказал Чессер, – И я хотел бы вас отблагодарить.

– Нет нужды, сэр.

Уотс поднял пустой стакан, жестом прося позволения налить еще бренди.

– В самом деле, – настаивал Чессер, – я вам очень обязан.

– Я с радостью пошел на это, – признался Уотс. Теперь несомненно с ожесточением. Он и сам заметил, что невольно выдал себя.

– Почему?

Уотс опустил глаза.

– Просто так, сэр. Мне показалось, что вам понравится именно этот камень.

Чессер кивнул, понимая, что услышал только часть правды.

Ему стало любопытно. Возможно, Уотса не устраивает его положение в Системе после двадцати восьми лет работы. Он, наверняка, считается ценным сотрудником, но, быть может, его тщеславие требует большего? Чессеру было знакомо это чувство, но Уотс по сравнению с ним находился в совершенно другом положении. Он был служащий – и преданный служащий. По крайней мере, до вчерашнего своевольного поступка, Чессер заметил; что Уотс пьет бренди слишком быстро, явно без удовольствия. Напиток был превосходный, выдержанный и заслуживал, большего внимания. Не то чтобы Чессеру стало жалко – ему было наплевать: пусть даже Уотс выльет всю бутылку себе в ботинки. Чессер сообразил, что может, по крайней мере, поделиться с Уотсом своим отношением к Системе.

– Меня никогда не привлекали методы работы Системы, – сказал он.

Уотс вежливо кивнул, но промолчал.

– Взять, к примеру, мой последний пакет, – продолжал Чессер с коротким смешком.

– Да, излишней щепетильностью они не страдают, – признал Уотс. Он смотрел вниз, словно Система лежала у его ног. – Разумеется, без правил не обойтись, но надо и совесть иметь.

Чессер молча кивнул, поощряя Уотса к откровенности.

– Взять хотя бы моего друга, – рассказывал Уотс. – Отдал Системе без малого тридцать лет. В январе у него обнаружили рак. В последней стадии. Безнадежный. Он умрет еще до конца года.

Уотс остановился. Он явно не собирался продолжать. Чессер не понял, при чем тут Система, и спросил об этом. Уотс поколебался, но желание говорить пересилило.

– Каждому, кто проработает в Системе тридцать лет, полагается пенсия. После смерти служащего ее получает семья. Мой друг умрет на год раньше срока, но Система не делает исключений. Страховка слишком мала, а за его семьей нужен уход. У него больная жена и малолетняя дочка.

– Он объяснил все это Системе?

– Да, конечно. Там посочувствовали, но сказали, что для назначения пенсии требуется полных тридцать лет.

– Ублюдки.

Уотс задумчиво кивнул.

– Они собрали совет директоров и решили ради такого случая сделать исключение – пойти на разумный компромисс, как они выразились.

– Очень благородно с их стороны.

– Они согласились на двадцать процентов. Им, наверху, конечно, виднее, – но разве это справедливо? Все годы он вкалывал ради каких-то двадцати процентов пенсии? Должно быть, большие дельцы всегда нечисты на руку.

Чессер вслушался в тон сказанного и понял, что умирающий от рака друг – не кто иной как Уотс. Он поспешил переменить тему и протянул руку к лежащему на столе алмазу.