Александр Тамоников - Один против Абвера

Алексей постучал его по плечу и проговорил:

— Я показывал вам фотографии, Гуляев. Вы никого не признали. Сейчас мы с вами пройдемся мимо камер, и вы снова посмотрите на этих людей. Один из них имеет отношение к вашей школе. Глядите внимательно, вспоминайте. Я вас не тороплю. Если увидите знакомого человека, сразу говорите мне. Пока это единственное, что вы можете сделать для Родины. А дальше посмотрим. Договорились?

Гуляев закивал.

— Вперед! — Алексей толкнул его в плечо.

Гуляев мешкал, тормозил. Саблин пихнул арестанта сильнее и перестарался. Тот споткнулся, ноги его перепутались. Он неловко взмахнул руками и растянулся на замусоренном полу. Хихикнул охранник в глубине коридора.

Саблин крякнул от досады, схватил Гуляева за шиворот. Тот энергично завозился, поднялся, пылая как факел.

— Простите, гражданин капитан. Бревно я неуклюжее.

— Вперед, Гуляев!

Тот боязливо подходил к зарешеченным камерам, облизывал губы, заглядывал внутрь так, словно испрашивал разрешения побыть гостем. Он стоял какое-то время, смотрел из-под косматых бровей, потом неуверенно двигался дальше.

Алексей всматривался в его лицо. Он заметил бы мимолетную мимику, движение мышц. Но пока ничего такого не было. Гуляев переходил от камеры к камере, старался держаться подальше от решеток.

Заключенные реагировали на это по-разному. Вахновский шипел, грубил сквозь зубы. Рожнов лежал, отвернувшись к стене. Он услышал приказ показать лицо, тяжело вздохнул, сел, сцепил руки на коленях.

— Представьте очки у него на носу, — посоветовал Алексей.

Тот всмотрелся и пожал плечами.

Капитан Кондратьев презрительно молчал. Чаплыгин таращился на Гуляева как на палача в маске, сглатывал.

У камеры майора Костина Гуляев сделал остановку. Он с какой-то отстраненностью смотрел на замполита, пыхтящего от злости, задумчиво жевал губу.

Алексей насторожился.

— Что пялишься, вражина? — прошипел пропагандист, впиваясь в Гуляева колючим взглядом. — А ну, брысь отсюда! Думаешь, я не знаю, кто ты такой?

Гуляев дернулся, вышел из оцепенения, развернулся и побрел обратно.

Он остановился у открытой решетки своей камеры, как-то жалобно глянул на Саблина и проговорил:

— Виноват, гражданин капитан, я снова все провалил, не узнал никого из этих офицеров.

— Представь их не в нашей форме, а в немецком мундире, в курсантском облачении.

— Представлял, не помогает.

— Почему задержался у последней камеры? Сиделец показался знакомым? — Алексей поедал глазами мятущуюся физиономию.

— Сначала показалось. Был похожий здоровяк в третьем курсантском взводе, Гаврила Башковец. Но тот моложе, да и помер он. На занятиях в лесу на сук животом напоролся, орал благим матом. Его пристрелил унтер-офицер Шмольтке.

— Ладно, иди в камеру.

Третий раунд допросов с пристрастием выдержали не все.

В девять вечера отворилась дверь. В кабинет, переполненный табачным дымом, заглянул Левторович, весь какой-то мучнистый.

— Командир, тут такое дело. — Голос оперативника ломался как у подростка. — Майор Костин умер.

Алексей подскочил на стуле. Какого черта?! Кто приказал?!

Он оттолкнул растерянного сотрудника, пулей вылетел из кабинета, пронесся по коридору, загремел по лестнице в подвал. Решетчатая дверь последнего отсека была нараспашку. Рядом с ней мялись часовой и старший наряда сержант Кислицын, ладно сбитый малый в лихо заломленной фуражке.

Майор Костин лежал на полу. Над ним в задумчивой позе роденовского мыслителя восседал плешивый капитан медицинской службы по фамилии Бауман и с какой-то меланхолией разглядывал преставившегося. Проку от реанимационных процедур уже не было.

Майор Костин умер. Посмертная синь залила кожу лица и костяшки стиснутых кулаков. Лицо исказилось, стеклянные глаза смотрели в потолок.

— Здравьица желаю, товарищ капитан, вот и вы, — сказал медик и поднялся. — Увы, в моих услугах этот человек уже не нуждается. Пойду позову санитаров, пусть заберут.

Саблина снова опутывала злость. Он безотрывно смотрел в глаза мертвеца, чувствовал, как подрагивают кончики пальцев.

— Его убили?

— Ой, я вас умоляю. — Бауман поморщился. — Типичный ишемический некроз миокарда, связанный с недостатком кровоснабжения. Сердечный приступ, инфаркт, так доходчивее? На фоне переживания, отчаяния, безысходности. При этом все произошло скоротечно. В противном случае наши уважаемые военные успели бы вызвать помощь. Именно так, а не иначе, капитан. — Медик пристально всмотрелся в лицо Саблина. — Это самый типичный инфаркт. Я повидал их предостаточно.

Алексей повернулся к Кислицыну, спросил:

— Как это случилось? Почему не среагировали?

Парень немного побледнел, но держался с достоинством:

— Дело было так, товарищ капитан. Мы никого не выводили из камер, Родиной клянусь. Товарищ майор что-то ворчал, потом принялся ругаться, метался по клетке, требовал, чтобы мы его немедленно выпустили. Потом вдруг замолчал. Я отправил Серова посмотреть, как он там. Тот сбегал. Мол, майор сидит, за грудь держится, глаза такие мутные, словно запор у него. Я пошел, но он уже на пол упал, биться начал, пена горлом, все такое. Я Серова немедленно за медиками отправил, в камеру вошел, стал ему голову поднимать, чтобы не захлебнулся. А он уже отмучился, лицо такое страшное стало, перекосилось. Товарищ капитан из санчасти прибежал, но только и смог смерть констатировать.

— Товарищ майор нам лекцию позавчера читал, — глухо выдавил часовой Серов. — О тяжелом положении рабочего класса Германии, страдающего под гнетом фашистского режима. А теперь вот оно как.

— Доставьте тело в морг и несите службу дальше, — распорядился капитан и зашагал по коридору, не глядя по сторонам, видя только дальнюю дверь, ведущую на лестницу.

«Может ли вражеский лазутчик помереть от банального инфаркта? — раздумывал он. — Конечно. Шпионы ведь тоже люди. Но какова фактическая вероятность такого вот события? Небольшая, чего уж там».

Вместо кабинета капитан отправился на улицу, жадно курил, глядя на звезды. К нему подошел Левторович, попросил папиросу.

— Когда придут ответы на запросы? — спросил Алексей. — Эти армейские чинуши намерены шутить с контрразведкой?

— Обещали быстро, — ответил Левторович. — Что это такое, не пояснили. Но до утра все равно ничего не будет. Пойдемте наверх, товарищ капитан, примем по сто грамм. А то Генка Казначеев в морге совсем уже извертелся.

Оперативники спали в кабинете на каких-то щуплых матрасах, позаимствованных из школьного спортзала. Алексей вертелся как на иголках, постоянно просыпался, поглядывал на фосфорные стрелки наручных часов. Неспокойно было на душе. Он предчувствовал серьезные неприятности.