Виктор Доценко - Ученик Бешеного

После нечастых поражений Гиз прятался на обширной крестьянской ферме в глуши французской провинции Бретань, неподалеку от маленького городка под названием Монконтур. Ферму эту когда- то отец Гиза подарил родителям его кормилицы. Как у всякого аристократического отпрыска, у младенца Анри была кормилица — дебелая крестьянка из Бретани, у которой было двое своих детей — ровесник Гиза Пьер и дочка Мадлен, на десять лет их старше.

Через несколько лет кормилица заболела лейкемией и умерла; муж, как и положено бретонцу–крестьянину, недолго оставался безутешным вдовцом: дом и скотина настоятельно требовали новой хозяйки.

Тогда‑то и подарил отец Гиза родителям кормилицы ферму и в придачу двести гектаров окружающей земли, где имелись леса и луга. Родители держали молочное стадо и вполне процветали до скончания своего века, благодаря в молитвах Бога и щедрого потомка герцогов.

Мальчишкой Анри часто проводил лето вместе с молочным братом. Родители считали, что деревенский воздух и простая крестьянская пища полезны ребенку. Само собой получалось, что Мадлен стала его нянькой и защитницей от Пьера, который был физически покрепче и, несмотря на благородное происхождение молочного братца, частенько того поколачивал. Первое время маленький Анри прятался в длинных юбках своей дорогой нянюшки Мади, но потом стал давать отпор всем обидчикам и довольно скоро благодаря уму и изобретательности превратился в главного заводилу всех проказ местных мальчишек: на ферме проживало несколько семей работников.

Теперь хозяином фермы был Пьер, почитавший Анри так, как почитали крестьяне своих помещиков в далекие средние века. Что же касается Мади, то она просто боготворила своего «малыша» Анри.

Широко бытует представление о французских женщинах как о стройных и хрупких существах; так вот Мади этому образу никак не соответствовала. С детства она была девицей крупной, с огромными бесформенными ступнями, толстыми ляжками и икрами и не влезавшим ни в какие лифчики бюстом. Замуж она так и не вышла, хотя к ней сватались парни со всей округи; девица она была работящая и с хорошим приданым, но презрительно смерив очередного претендента оценивающим взглядом, только презрительно фыркала и всем отказывала.

Пьер правил на ферме железной рукой, авторитет его был непререкаем, а он сам во всем подчинялся Гизу. Местные парни, конечно, не владели искусством рукопашного боя, как те арабы и чеченцы, что бросили вызов Савелию в подвале тбилисского дома Гиза, но они умели виртуозно метать ножи и физической силой обладали отменной. К Гизу они относились с искренним почтением и благоговением и при виде его кланялись чуть ли не до земли. В случае каких‑то непредвиденных обстоятельств Пьер мог выставить на защиту своего хозяина человек двадцать пять.

Единственное, что могло поколебать преданность этих простых людей, — весть о том, что их любимый хозяин поменял веру предков и перешел в ислам. Все местные были правоверными католиками, регулярно посещали церковь в Монконтуре и исповедовались в своих ничтожных деревенских грехах у старенького кюре.

Для поддержания образа Гиз по воскресеньям посещал церковь и иногда даже беседовал с отцом Жеромом, который, будучи простым деревенским священником, немного побаивался этого потомка древнего рода.

Гиз щедро жертвовал на церковь, а отец Жером, в свою очередь, никогда не настаивал, чтобы тот у него исповедовался, справедливо полагая, что у больших людей и грехи большие и ему, старику, лучше о них не слышать. Однако регулярно молился о здравии и процветании изменившего вере предков, о чем бедняга кюре, конечно, не догадывался.

Самым верным Гизу человеком во всей Франции, а может, и вообще на земле, была его дорогая Мади. Она обожала его как ребенка, отдавая ему нерастраченные материнские чувства. Он так привык к ее заботе и опеке, что очень часто возил ее за собой даже в мусульманские страны. Гиз никогда не доверял женщинам, считая их существами подлыми и коварными. Единственной из всего женского рода, кому он верил безгранично, была его Мади.

Готовить особенно изысканные блюда она не умела, но все ее кушанья Гиз поглощал с аппетитом, поскольку только в этом случае был уверен, что его не отравят.

На этот раз Гиз отсутствовал несколько месяцев, и потому встреча с Мади по возвращении была исключительно трогательной: она заключила в свои объятия его ухоженное, натренированное тело и осыпала его лицо нежными поцелуями.

Беднягу Улафа от отвращения чуть не стошнило, и он отвернулся.

— Прилетел наконец, мой голубок! — почти басом проворковала Мадлен. — Надеюсь, ты на этот раз домой надолго?

И Пьер, и Мадлен считали, что настоящий дом их хозяина здесь, и крайне не любили его огромный дом недалеко от Версаля, где, правда, Мадлен приходилось бывать довольно часто, и она постоянно ворчала на старика–дворецкого, служившего еще отцу Гиза. Ничто не могло поколебать ее уверенность в том, что там за ее «голубком» ухаживают плохо.

В Бретани Гиз действительно отдыхал и душой, и телом. Здесь ему было уютно и спокойно. В обширной пристройке к старому дому, сложенной из точно такого же серого, грубо обтесанного камня, ему были оборудованы роскошная спальня и кабинет, оснащенный всеми современными средствами связи. Имелись и тренировочный зал, и три гостевые комнаты, одну из которых обычно занимал Улаф, а две другие всегда пустовали. В покои хозяина никто, кроме Мади и Пьера, не допускался, а снаружи пристройка выглядела как и основной дом, так что никто не мог догадаться, какая роскошь таится за прочными стенами.

В Бретани Гиз по большей части ел, спал и посещал тренировочный зал. Раза три в неделю он охотился. В этих случаях ему компанию обычно составлял Улаф, несмотря на внешнюю медлительность, превосходный и меткий стрелок.

Так незаметно прошли две недели. Но размеренную растительную жизнь средневекового феодала нарушило сообщение по электронной почте.

За завтраком Гиз сообщил Улафу:

Ахмед, которого ты видел в Копенгагене, настаивает на немедленной встрече. Как ты думаешь, что ему нужно?

Денег, — невозмутимо ответил Улаф, отрезая солидный кусок деревенского овечьего сыра. — Ты разве не заметил, если чеченец настаивает на чем- либо, за этим всегда скрывается желание получить как можно больше денег.

Улаф был невысокого мнения о представителях гордого горского народа, однако счел нужным напомнить:

Я еще в Тбилиси об этом тебе говорил, но ты тогда отмахнулся.

Теперь вспомнил. Он пишет, что имеет некие конкретные предложения, — задумчиво произнес Гиз. — Он тебе ни на что в том разговоре не намекал?

Нет, просто сказал, что очень хочет тебя видеть. Наверняка опять какую‑нибудь кровавую бойню замыслил, а денег, как всегда, не хватает, — дожевывая бутерброд с сыром, сказал Улаф.