Олег Маркеев - Угроза вторжения

— Вот что, Боря. — Шеф опять накинул капюшон. — Я еще погуляю. Воздухом подышу. А ты возвращайся в Москву. Горца оставим Пашке, если уж им так хочется. Войну мы с тобой не остановим, хоть вывалим перед Дедом весь компромат на этих живчиков. Да и Дед уже не тот… Переждать надо, потом сочтемся. Когда гробы начнут приходить. — Он ухватил Подседерцева за рукав, притянул к себе. — Так, с этой минуты ты официально работаешь по Гоге Осташвили, и только по нему. О Горце даже не упоминаем. Но деньги его из банка вытащи, Боря! Они нам еще понадобятся. Драка предстоит страшная.

— Решили идти до конца? — Подседерцев был на голову выше, заглянуть под капюшон не мог, а ему так было нужно увидеть глаза Шефа. По недомолвке Шефа он понял, что их пути с Дедом расходятся. Рано или поздно так и должно было произойти: тот, кто был локомотивом перемен, неизбежно со временем становится тормозом. И первыми это замечают люди ближнего круга, вместе с лидером несшие бремя решений.

— Сталин помер, что потом было? — Шеф резко вскинул голову, отбросив с лица капюшон. — И это в устойчивой империи, выигравшей войну! Леньку схоронили, так сколько потом власть под ковром делили! А сейчас что начнется, не приведи господь?

— Гражданская война, — как о давно решенном сказал Подседерцев. — Только гарцевать будут не на Гуляй-Поле, а вокруг атомных станций и химических заводов.

Шеф хотел что-то сказать, но осекся, только прищурил вдруг ставшие холодными глаза.

Гога Осташвили любил купаться в лучах славы. Он всегда презирал подпольных миллионеров, из конспирации отказывавших себе во всем. Лишь по необходимости демонстрировал уважение «авторитетам», имевшим не одну «ходку». По молодости он месяц попарился на нарах Бутырки, дело по хулиганке стараниями отца удалось быстро погасить, но впечатлений хватило на всю жизнь. Камерная публика не стоила его таланта. Артист в душе, он всегда искал внимания и славы у сильных и красивых людей. И всегда хотел стать таким — сильным и красивым. Стальная хватка, азарт и жажда иметь все, что попадало в поле зрения, сделали его тем, кем он стал в благодатные годы полного развала и беззакония. Теперь его внимания искали красивые и талантливые, но лишенные силы. Ему тайно завидовали сильные, лишенные широты и размаха его артистической души.

Неуемная энергия не давала ему покоя, Гога бросался из одной авантюры в другую. И всякий раз вырывал у судьбы свой кусок счастья и удачи.

Год назад его брата нашли с простреленной головой у дверей квартиры. Все надеялись, что Гога уймется, ведь звонок прозвенел. Но он лишь крепче закусил удила.

«Теперь я живу за двоих, — сказал он пытавшемуся его вразумить Рованузо. — Мне надо успеть за двоих прожить, понял?» — И так притянул своего финансового советника за лацканы, что затрещали швы. За этот год империя Осташвили, ногами плотно стоявшая в преступном мире, пробила негласный потолок для лиц с запятнанной биографией и вклинилась в мир больших денег и большой политики.

Осташвили быстро пробежал глазами факс и кивнул стоящему рядом черноволосому парню с фигурой борца-тяжеловеса:

— Хорошо, Давид. Набери-ка мне номер этого белобрысого педрилы, ну сам знаешь…

— Понял, батоно Георгий. — Давид, отступив в сторону, достал радиотелефон.

— Рованузо, не спи! — Осташвили захохотал, когда сидевший напротив полный человек с лысиной на круглой, как шар, голове вздрогнул и захлопал глазами с короткими, будто обожженными ресницами.

— Извини, замечтался.

Рованузо до выхода на экраны итальянского сериала «Спрут» называли «Башка». По паспорту он был Ашкенази Александр Исаакович, пятый пункт — соответственно, но кому до этого дело. Обе клички были данью незаурядному бухгалтерскому уму, помноженному на тягу к присвоению общенародной собственности. Осташвили ценил Рованузо за феноменальную память на цифры и феноменальную жажду денег. На мелкие недостатки, в частности, вечно торчащие из брюк уголки несвежей рубашки и неизменный уже много лет галстук, внимания старался не обращать. Рованузо был талантливым финансистом. А талантам, как давно убедился Гога, нужно многое прощать. Иначе они не работают. Чахнут, как дети, лишенные материнской ласки.

— Как в рекламе: мы сидим, а денежки идут, да? Вот все вы такие, мясоеды. Резкие, а выносливости нет. Я мяса в рот не беру уже лет двадцать — и здоровее Давида. Хотя ему всего двадцать пять и он мастер международного класса. Но переживу я вас обоих. Веришь?

— Да причем тут моя вера? — Рованузо слабо улыбнулся. — Живи, сколько хочешь.

— Батоно Георгий, пожалуйста. — Давид двумя руками поднес трубку, Осташвили не глядя сгреб ее тяжелой пятерней.

— Але, Осташвили говорит. Ха, спасибо, дорогой. Как сам? Рад слышать. Слушай, у моего хорошего друга жена решила запеть. Ай, ну хочет она петь, что теперь делать? Не топить же ее, тем более что он только что на ней женился. Ха-ха! Ты вот что, дорогой, возьми ее к себе. Ну клипы-мипы, песенки ей подбери… Слушай, я же не говорил, что это новая Пугачева! Человек он уважаемый, сделай ему приятное, а? Молодец! Завтра она подъедет. Все, дорогой, спасибо. — Он не оборачиваясь передал трубку Давиду.

— Еще одна свистушка безголосая, — проворчал Рованузо. — Сколько же можно звездюлек плодить?

— Слушай, я же ее не в Большой театр устроил. Пусть попляшет девка, пока молодая. Ты, кстати, приход по новой партии товара посчитал?

— Давно. Отмыв этой партии займет две недели.

— А быстрее?

— Не получится. — Рованузо печально покачал головой. — Увы, Георгий, но тут даже я бессилен. У казино есть своя пропускная способность. Не может в него завалить народа больше, чем ходит всегда. И объем выигрышей не может подпрыгивать под потолок всякий раз, когда нам привозят партию товара. Так очень легко высчитать динамику, наложить на имеющуюся информацию и вычислить, откуда деньги. Опера же не дураки, зря, что ли, учили?

— А если запустить через все казино сразу?

— Я и считал для всех сразу, — вздохнул Рованузо.

— Хорошо. — Осташвили протянул ему листок факса. — Боливийцы к нам в гости собрались. Подготовь отчетность, наверняка полезут. Так, что еще? А, Давид! Узнал насчет Журавлева?

— Да, батоно Георгий. — Давид открыл блокнот. — Из банка передали, фирма «Рус-Ин» резко пошла в гору. Кто-то передал ей хорошие концы в Монголию и Китай. Кредиты отдает в срок. На счету сейчас…

— Неважно. «Крыша» чья?

— Военные. Крутые.

— Все они крутые, только солдаты у них с голоду пухнут, — отмахнулся Осташвили. — А Журавлев, значит, безопасностью заведует?

— Да.

— Вот как? Хотел к себе взять, а он, сука, вывернулся.