Олег Маркеев - Угроза вторжения

Не сказал. Не сказал в ту минуту, когда сердце было готово разорваться в клочья от переполнявшей его нежности. А потом было поздно. Так и жили, ни разу не сказав друг другу заветных слов, которые рождаются, живут и умирают в этот короткий миг неземного счастья. Жили, зная, что он был, этот миг. Жили, не обращая внимания на разницу в двадцать лет. Словно знали, что ни один из них не переживет другого.

«Ты, Савелий, умер, — сказал, упершись взглядом в свое отражение в зеркале. От носа к уголкам рта залегли глубокие бороздки. В лице появилось что-то тяжелое, безысходное, как печать всех, кто долго пробыл за решеткой. — Ты сорвался в пропасть. Ты был в той машине и до последней секунды прижимал к себе Марго и детей, надеясь, что произойдет чудо или вдруг кончится этот дурной сон. Ты умер, Крот. Помни об этом».

Он еле сдержался, пальцы горели от желания схватить бритву и пройтись по венам ее холодным язычком, остро отсвечивающим сталью, правильно пройтись — от кисти по ложбинке вверх, к синей жилке на локте. А потом уже залитыми красным пальцами сжать горло, давя крик, и полоснуть лезвием, надавливая что есть силы, от уха к ключице…

В дверь тихо, но настойчиво постучали.

— У вас еще две минуты, — раздался безликий голос сопровождающего.

— Я уже готов, — громко ответил Кротов, не отпуская взглядом отражение своих глаз в зеркале. Из глаз медленно уходила мутная пелена безумия. Через минуту они остыли и стали льдисто-голубыми.

«Это пройдет, — сказал он сам себе, разглаживая сеточку мелких морщин вокруг глаз. — Все пройдет. Отъешься, отоспишься, напьешься досыта свежего воздуха, лицо разгладится. Только боль в глазах уже никуда не денешь. Сейчас придут те, кто сказал, что все уже в прошлом. Никакой мести не будет. Только дело. Пусть так. В прошлом так в прошлом. Что им объяснишь, если господь в обмен на власть лишил их возможности найти свою женщину».

Окно в комнате теперь было плотно закрыто и завешено тяжелой портьерой. Солнечный свет едва пробивался сквозь плотную ткань, казалось, на улице уже давно наступили сумерки. Даже шум машин, застрявших в пробке под эстакадой, стал глуше, мерным и не таким нервозным.

Кротов оглянулся на сопровождающего. Тот поднял на него свой непроницаемый взгляд хорошо натасканного добермана, щелкнул часами-луковицей и убрал их в карман.

Кротов не удержался и хмыкнул. У человека-добермана, как это часто бывает с замкнутыми по природе или из-за специфики работы людьми, был свой пунктик. Часы были старой, еще дореволюционной работы. «Наверное, придя со службы домой, перебирает небогатую коллекцию часов или ночи напролет листает справочники и альбомы часовых дел мастеров и пускает слюни над красочными глянцевыми иллюстрациями», — подумал Кротов.

— Пожалуйста, сядьте в кресло. Спиной к дверям. — Судя по голосу, ирония Кротова сопровождающего абсолютно не задела. Или навсегда был приучен скрывать малейшие проявления эмоций, на личное по малости своей должности в Системе права не имел.

Кротов сел в указанное ему кресло. Два оставшихся стояли вокруг низкого столика так, что пришедшие сядут один лицом к лицу с Кротовым, второй сбоку, вне поля зрения. Кресла были тяжелые, не сдвинуть, а хотелось. Чтобы хоть как-то нарушить заранее разработанный сценарий встречи.

По телу пробежали мурашки, начинался мандраж, как первый признак серьезности предстоящего дела. Кротов медленно, с растяжкой выдохнул сквозь сжатые зубы и заставил себя думать о чем-то другом. Представил, как человек-доберман идет по мертвенно-тихим коридорам ЦК, а часы в кармане начинают тренькать «Боже, царя храни». Еле сдержался, чтобы не засмеяться в голос.

Сопровождающий вынырнул из-за спины, поставил на стол поднос с кофейником, тремя чашками и блюдечком с печеньем.

— Вы пьете без молока. — Вопросительной интонации в его голосе не было,

— Да, — кивнул Кротов, закинув ногу на ногу. — Простите мое любопытство, но откуда у вас такие часы? Я же видел, работа старинная, не соцреализм в подарочном варианте.

Впервые в глазах сопровождающего мелькнула неуверенность. Он выпрямился, одернув полы пиджака.

— В нашей семье они переходят по мужской линии, — коротко сказал человек-доберман.

— М-м! — поднял бровь Кротов, по-новому взглянув на безликого. «Прадед с полным рядом Георгиевских крестов во всю грудь. Дедушка, голову на отсечение даю, где-нибудь в контрразведке у Колчака подвязался, папа семейной традиции не предал, с естественной поправкой на победивший социализм, и сыну вместе с часами должность завещал. Ай да господа коммунисты, ай да ниспровергатели устоев! А к себе-то приближаете вот таких, с костяком внутри, от дедов и прадедов идущим». — Похвально, — кивнул он, провел рукой по чуть влажным волосам, приглаживая прядку над ухом. — Традиции — это очень серьезно.

В прихожей трижды тренькнул звонок. Сопровождающий быстро вышел, обменялся с кем-то несколькими фразами и открыл дверь.

«Началось!» — Кротов опустил ногу, чтобы встать, когда войдут те, кого он ждал. Встать легко и непринужденно, чтобы разом отмести прошлое: въедливый затхлый запах, фирменную Лефортовскую, давящую и днем и ночью тишину, боль в груди, от которой начинаешь молить о смерти, сначала шепотом, а потом в крик. Оставить в себе только дело. Таким они хотят его видеть, только таким, знал, он им нужен.

Вошедшие напомнили Кротову старых, отяжелевших от тысяч удачных охот львов. Оба грузные, как говорят в народе — «мужики в теле», но за вальяжностью и замедленностью движений крылись подтянутость и готовность к молниеносному броску. Власть, это сразу чувствовалось, была для них привычной, ставшей чем-то естественным, неотделимым от личности. Им не надо было играть во власть, принятые решения воплощались в жизнь без крика, насупленных бровей и ударов кулака по столу — этих приемчиков из репертуара директоров в плохих «производственных» фильмах. Кротов, всегда чутко улавливающий мелочи, а из них и состоит человек, сразу же определил, что эти двое давно и удачно работают в паре. Вошли, пожали руку, уселись в кресла, ни разу не помешав, не перейдя дорогу друг другу.

«Два брата-акробата, — подумал Кротов, пряча улыбку. — Травить будут парой, как лайки кабана».

Севший напротив, старший по роли и, очевидно, по должности, поправил очки в толстой роговой оправе и сказал:

— Вот и свиделись, Савелий Игнатович.

Кротов попытался разглядеть его глаза за дымчатыми стеклами, по лицу было невозможно понять, что вложил в эту фразу тот, кого представили как Салина.

— Рад знакомству, Виктор Николаевич, — кивнул Кротов. — С товарищем Решетниковым мы хорошо побеседовали в Лефоротове. А с вами, к моей радости, общаемся в более приличных условиях.