Дмитрий Черкасов - «Сирены» атакуют

К приезду гостей они успели уничтожить еще одну сотню юных заключенных, перезаражав их всеми болезнетворными штаммами, какими только располагал Баутце. Выжили единицы. Их продолжали содержать в сносных условиях, которые, однако, весьма напоминали те, что создаются для скота, отобранного на убой.

Когда ворота лагеря распахнулись, чтобы пропустить черный «опель» и санитарный фургон, лагерное начальство выстроилось в шеренгу – не хватало разве что «хлеба-соли». Территория была вылизана едва ли не до стерильной частоты; треть уборщиков, не выдержав нагрузки, отправилась в душевые, и это было дополнительным плюсом общей лакировки действительности.

Из «опеля» вышел высокий эсэсовский чин в сопровождении адъютанта.

Валентино сразу узнал в нем доктора Иоахима Месснера, далеко обошедшего его в продвижении по служебной лестнице. Когда-то они начинали почти на равных, у Месснера в силу более знатного происхождения была некоторая толика форы, но он использовал ее с неповторимой эффективностью.

Месснер тоже признал Валентино. После дежурного приветствия в виде «хайль» он дружески потрепал коллегу по плечу:

– Рад встрече, геноссе! И как тебя занесло в такую дыру?

Не дожидаясь ответа, Месснер направился к фон Троттнову. То, что сначала он обратился к Валентино, было добрым знаком для последнего, несмотря на некоторую снисходительность приветствия.

Фон Троттнов как хлебосольный хозяин немедленно пригласил высокого гостя к столу. Доктор Месснер отказался:

– Дело срочное, мой дорогой Троттнов. У меня есть предписание как можно скорее доставить материал по назначению.

Комендант взглянул на фургон.

– Позволю себе заметить, что у вас неудовлетворительная охрана. Если материал имеет ценность...

Тот перебил его со смехом:

– Бросьте! Кому они нужны? Неужели вы думаете, что кто-то вознамерится отбить эту мразь? Они нужны нам, но больше – никому... Да и кто бы посмел? Мы в Германии, а не в белорусских лесах.

– Совершенно верно, господин штурмбанфюрер, – комендант почтительно склонил голову.

Противореча себе, Месснер добавил:

– Усиленная охрана лишь вызовет ненужные подозрения.

После этого непродолжительного вступления вся верхушка направилась к амбулатории. Доктор Валентино держал наготове папку с сопроводительными бумагами. Он трудился всю ночь, пытаясь придать записям наукообразный вид. Получилась, правда, какая-то ахинея, и дело спасла лишь немецкая педантичность, благодаря которой рапорт приобрел вполне товарный вид.

В амбулатории Валентино преобразовался в услужливого ординатора, докладывающего матерому профессору. Месснер, не имевший никаких ученых степеней и званий, воспринимал это как должное, переходя от койки к койке. Игриво взял Оську за подбородок, потрепал по щеке Сережку Остапенко. Зато на девочек внимания почти совсем не обращал, из чего Валентино сделал для себя соответствующие выводы. Возможно, когда-нибудь это еще пригодится ему – в плане служебного роста.

Волнуясь, как школьник, Валентино зачитывал результаты. Он старался говорить четко и ровно, но Месснер в какой-то момент перебил его, отобрал папку и начал сам вчитываться в «документы». На лице его постепенно укрепилось брезгливое выражение. Баутце заметил и поспешил оправдаться:

– Если бы я, господин штурмбанфюрер, был больше осведомлен в задачах эксперимента, я смог бы лучше сформулировать...

Но Месснер опять перебил собеседника:

– В ваших интересах, дорогой коллега, знать как можно меньше. Много знаний – много печали, как сказано в Библии. Читайте Екклезиаста, хоть он и еврей. Ваше усердие в любом случае похвально, и я доложу о нем командованию. Уверен, что оно будет оценено по заслугам.

Валентино щелкнул каблуками, поклонился. Он не сомневался, что ничего подобного Месснер в жизни не сделает.

Перечитав бумаги вторично, эсэсовец ткнул пальцем в лист:

– Этот образец продержался в вашей живодерне дольше других. Остапенко – я верно прочел?

– Совершенно верно, господин штурмбанфюрер. Вы только что изволили потрепать его по щеке.

Месснер вернулся к койке, где лежал Сережка. Он обратился к нему по-русски:

– Откуда ты родом?

Тот назвался.

– Надо добавлять «господин штурмбанфюрер», – нравоучительно заметил Иоахим Месснер.

Остапенко был до того напуган, что только кивнул. Валентино вмешался:

– Нельзя исключить врожденную устойчивость лишь к одному конкретному агенту, клостридиум тетани. В моем отчете указывается, что оснований для общих выводов недостаточно...

– А почему же вы, доктор, ограничились одним агентом, натолкнувшись на сопротивление?

Доктор Баутце побледнел:

– Недостаточность еще не означает полного отсутствия. Я не осмелился подвергать потенциально ценный экземпляр новому риску...

Месснер усмехнулся:

– Действовали строго по инструкции? Это похвально. Никто и не ждал от вас инициативы. Вы хороший солдат, Валентино, но ученого из вас, боюсь, не получится. Большая наука не делается без дерзновения.

Теперь Баутце покрылся испариной.

– Виноват...

Штурмбанфюрер пренебрежительно махнул рукой:

– Забудьте. Никто и не требует от вас особой пытливости. Упражняйтесь с фенолом, каждому свое.

Последние два слова, представленные на воротах Бухенвальда, придали его фразе особый издевательский смысл. Месснер никогда не упускал случая пнуть беззащитного, не видя большой разницы между подчиненными и расовым быдлом.

– Грузите их, – распорядился он и передал папку адъютанту.

К амбулатории Месснер потерял всякий интерес. Таких лазаретов он повидал десятки. Он пошел к выходу, а Валентино затрусил следом:

– Прикажете продолжать эксперименты?

– Что? – Месснер недоуменно наморщил лоб.

– У меня еще остался материал, – пояснил Баутце. – Я имею в виду не особей, а культуры...

Штурмбанфюрер пожал плечами:

– Я не получал указаний на сей счет. Если угодно – развлекайтесь дальше. Не пропадать же добру.

Лицо Валентино, хоть и огорченного пренебрежительным отношением бывшего однокашника, осветилось радостью. Он значительно посмотрел на коменданта. Фон Троттнов пожал плечами – ему было все равно.

Однако на выходе он предупредил доктора:

– На сей раз – никаких санаториев...

– Об этом и речи нет, господин комендант, – отозвался тот. – Меня самого угнетало это усиленное питание. А фенол забавен, но со временем приедается.

Их долго везли, нигде не задерживаясь.

Немецкие дороги пребывали в отличном состоянии, и невольники спустя какое-то время задремали. Караулившие их автоматчики испытывали сильное желание пресечь эту возмутительную вольность, но им вменили в обязанность бережно обращаться с пассажирами.