Дэшил Хэммет - Мальтийский сокол

Толстяк поднял свой стакан, улыбнулся, увидев, что он пуст, и вновь встал налить виски себе и Спейду.

– Ну что, постепенно начинаете мне верить? – спросил он, наливая содовую из сифона.

– Я никогда не говорил, что не верю вам.

– Вы не говорили, – усмехнулся Гутман. – Говорил ваш вид. – Он сел, отпил большой глоток, вытер рот носовым платком. – Чтобы обезопасить себя на время исторических штудий, Харилаос покрыл птицу новым слоем эмали, придав ей тот вид, который она имеет сейчас. Ровно через год после того, как он приобрел сокола, или месяца через три после его вынужденного признания мне, находясь в Лондоне, я прочитал в «Тайме», что его дом ограблен, а сам он убит. Уже на следующий день я был в Париже. – Он сокрушенно покачал головой. – Птица исчезла. Бог свидетель, сэр, я просто обезумел от ярости. Я был уверен, что никто больше не знает, что представляет собой черная птица. Что, кроме меня, грек не рассказал об этом никому. Из его дома было украдено очень много вещей. Это укрепляло меня во мнении, что вор забрал птицу вместе с остальной добычей, не подозревая о ее настоящей ценности. Потому что, смею вас уверить, человек, знающий истинную цену птице, не стал бы марать руки ни о что другое, кроме разве что драгоценностей короны.

Он закрыл глаза и самодовольно улыбнулся какой-то своей мысли. Открыв глаза, он сказал:

– Это было семнадцать лет назад. Как видите, сэр, у меня ушло семнадцать лет, чтобы напасть на след сокола, но в конце концов мне это удалось. Я не из тех, кто легко отчаивается. – Улыбка его стала шире. – Я хотел найти эту птицу и нашел ее. Я хочу иметь ее, и она у меня будет. – Он осушил свой стакан, снова вытер губы и спрятал платок в карман. – Я шел по следу птицы, и он привел меня в дом русского генерала Кемидова в пригороде Константинополя. Генерал понятия не имел, каким сокровищем он обладает. Для него сокол был черной эмалированной фигуркой, и только, но из-за своей строптивости – естественной строптивости русского генерала – он не захотел продать мне ее, когда я предложил ему сделку. Возможно, я чуть переусердствовал. Не знаю. Только знаю, что очень хотел получить птицу и боялся, как бы этот солдафон не принялся ее исследовать и не отковырнул часть эмали. Поэтому-то я и послал к нему… м-м-м… своих агентов. И они, сэр, добыли птицу, но я ее так и не получил. – Он встал и с пустым стаканом подошел к столу. – Но я получу ее. Ваш стакан, сэр.

– Значит, птица принадлежит не кому-нибудь из вас, – спросил Спейд, – а генералу Кемидову?

– Принадлежит? – переспросил толстяк насмешливо. – Видите ли, сэр, еще можно сказать, что птица принадлежала королю Испании, но я не понимаю, как можно говорить о каких-либо правах на эту вещь, кроме права фактического обладания. – Он откашлялся. – Вещь такой ценности, переходившая из рук в руки столь необычными способами, принадлежит тому, кто ею владеет.

– Значит, сейчас она принадлежит мисс О'Шонесси?

– Разве что как моему агенту…

Спейд произнес ироничное «О!».

Гутман, глядя задумчиво на пробку от бутылки виски, которую он держал в руках, спросил:

– Вы совершенно уверены, что птица сейчас у нее?

– Уверен.

– Где?

– Я точно не знаю.

Толстяк с громким стуком поставил бутылку на стол.

– Но вы же сказали, что знаете, – произнес он протестующе.

Спейд беззаботно махнул рукой.

– Я имел в виду, что знаю, где взять ее, когда придет время.

– И возьмете? – спроеил Гутман.

– Да.

– Где?

Спейд ухмыльнулся и сказал:

– Оставьте это мне. Это моя забота.

– Когда?

– Когда буду готов.

Толстяк сжал губы и спросил, улыбаясь, – лишь наметанный взгляд сумел бы заметить его обеспокоенность:

– Мистер Спейд, где сейчас мисс О'Шонесси?

– В моих руках, я нашел для нее очень надежное убежище.

Гутман улыбнулся одобрительно.

– Значит, все в порядке, сэр, – сказал он. – И прежде чем мы приступим к обсуждению финансовых проблем, ответьте, пожалуйста, еще на один вопрос: как скоро вы сможете или, если угодно, соблаговолите получить сокола?

– Через пару дней.

Толстяк кивнул.

– Это нормально. Мы… Но я совершенно забыл о своих хозяйских обязанностях. – Он повернулся к столу, налил виски, добавил в него воду из сифона, один стакан поставил около локтя Спейда, а другой поднял. – Итак, сэр, выпьем за хорошую сделку и приличную прибыль, которой бы хватило и на вас, и на меня.

Они выпили. Толстяк сел. Спейд спросил:

– Что вы считаете хорошей сделкой?

Гутман подержал свой стакан против света, любовно его разглядывая, отпил еще один большой глоток и сказал:

– У меня есть два предложения, сэр, и оба они хороши. Выбирать вам. Или я даю вам двадцать пять тысяч долларов сразу по получении от вас сокола и еще двадцать пять тысяч, как только добираюсь до Нью-Йорка; или вы получаете от меня четверть – двадцать пять процентов – того, что я выручу за сокола. Выбирайте: пятьдесят тысяч долларов почти немедленно или же сумма гораздо больше через, скажем, пару месяцев.

Спейд выпил виски и спросил:

– Насколько больше?

– Гораздо больше, – повторил толстяк. – Кто знает насколько? Сто тысяч, четверть миллиона? Поверите ли вы, если я назову сумму, которую считаю минимальной?

– А почему бы и нет?

Толстяк облизал губы и снова перешел на мурлыкающий шепот:

– Что вы скажете, сэр, если я назову полмиллиона?

Спейд прищурился.

– Значит, вы думаете, что эта штуковина стоит два миллиона?

Гутман улыбался невозмутимо.

– Пользуясь вашими словами, а почему бы и нет?

Спейд осушил свой стакан и поставил его на стол. Взял сигару в рот, вынул, посмотрел на нее и снова сунул ее в рот. Его желто-серые глаза слегка помутнели. Он сказал:

– Это дьявольская прорва денег.

Толстяк согласился:

– Это дьявольская прорва денег. – Он наклонился вперед и похлопал Спейда по коленке. – Учтите, что я назвал абсолютный минимум, или Харилаос Константинидис – законченный идиот, каковым, смею заверить, он не был.

Спейд снова вынул сигару изо рта, посмотрел на нее с мрачным отвращением и положил в пепельницу. Закрыл еще более помутневшие глаза, с трудом открыл их снова. Сказал:

– Хорош минимум, а? А… а максимум?

– Максимум? – Гутман повернул свою руку ладонью вверх. – Я отказываюсь строить догадки. Рискую прослыть сумасшедшим. Не знаю. Невозможно даже представить, насколько высоко может подняться цена этой птицы, – это, пожалуй, единственное, что можно утверждать наверняка.

Спейд с трудом закрыл рот, едва справившись с безвольно отвисшей нижней губой. Недоуменно потряс головой. В его глазах на миг появилось выражение страха, но его тут же смыло густеющей мутью, застилавшей взор. Опираясь на ручки кресла, он поднялся на ноги. Снова потряс головой и сделал неуверенный шаг вперед. Хрипло засмеялся и пробормотал: