Валерий Горшков - Любой ценой

Все эти мысли промелькнули в голове неподвижно лежащего на спине Охотника всего за мгновение. Потом перед глазами вновь появился Сухарь, но не с подаренным полковником Батей клинком, как ожидал Ярослав, а со служащей ему ножнами деревянной тростью. Примерившись и глумливо ухмыльнувшись, хмырь размахнулся и ударил Ярослава палкой по голове.

Последнее, что успел услышать Охотник перед тем, как снова – на сей раз уже надолго – потерять сознание, – это свой собственный протяжный стон и треск ломающегося дерева…

Бесконечное, как показалось пребывающему в полубреду Яроcлаву, нахождение в черном, пульсирующем, вязком, как машинное масло, забытье не было однородным. Темнота то и дело отступала, пропуская, как вспышки, обрывки каких-то видений, звуков и даже запахов. Сначала Охотнику казалось, что его убивают, сжав клещами голову, вбивая гвозди в виски и перетянув удавкой за горло, затем боль почти исчезла и почудилось, что его куда-то несут и даже везут. Где-то на периферии слуха вдруг отчетливо обозначился звук работающего двигателя, а тело уловило характерную тряску. Потом лицо вдруг стало влажным, перед глазами мелькнула какая-то картинка, показалось, что его облизывает языком огромная белая собака. А затем Ярослав начал тонуть в мягком, пушистом снегу, проваливаясь в него так быстро и глубоко, что к горлу подступила тошнота. Он вроде бы даже услышал характерные булькающие гортанные звуки… Позже пахнуло спиртом, на короткое время занемела рука, а затем все окончательно стихло, падение прекратилось и наступила ровная, почти благостная тишина, нарушаемая лишь едва слышными ритмичными и не слишком раздражающими звуками непонятного происхождения. Как будто из крана капала вода на гулко вздрагивающую жестяную раковину…

Второй раз сознание вернулось быстро и полностью. Охотник открыл глаза, огляделся и обнаружил себя лежащим в скромно обставленной, маленькой, уютной комнате, очень похожей на домашний рабочий кабинет не слишком преуспевающего писателя. За неплотно зашторенным окном уже сгустились сумерки. Он лежал на узком кожаном диване, утопая головой в мягкой подушке, заботливо накрытый одеялом и единственное, что беспокило Ярослава, – это вновь подкатившая одновременно с пробуждением тошнота.

Вскоре выяснилось, что Охотник был в комнате не один. Сидящего в углу, в кресле, пожилого, совершенно седого, с намечающейся лысиной мужчину лет шестидесяти с изрядным прицепом Ярослав обнаружил только тогда, когда тот, заметив, что раненый пошевелился, вытаскивая руки из-под одеяла и инстинктивно пытаясь сесть, решительно встал и подошел к дивану. Опустился на стоящий рядом стул. Некоторое время оба молча смотрели друг на друга. Первым нарушил тишину старик. Спросил на удивление ровным и, как показалось Охотнику, даже не слишком твердым голосом:

– Как твое самочувствие?

– Ты кто? – с трудом шевеля сухим языком в пересохшем рту, хрипло проскрипел Охотник. – Я… тебя не знаю.

– Меня зовут Тадеуш Домбровский, – спокойно представился мужчина. – Но ты вряд ли когда-нибудь слышал это имя. Обычно люди знают лишь мое прозвище – Святой.

Охотник шумно вздохнул, ухмыльнулся. Процедил, без тени страха:

– Лучше бы твоя трусливая сявка убила меня сразу…

– Почему?

– Потому что твои псы уже дважды пытались меня кончить. В первый раз меня спас толстяк Кацнельгогель, рассказав кое-что о привычках мстительного и неуловимого бандита по кличке Святой… Я передал его слова легавым, и они вас перехитрили, вычислив предателя и заманив убийц в ловушку. Во второй раз я не сдох лишь потому, что первая пуля твоего истеричного сопляка угодила прямиком в связку ключей, а все другие вообще прошли мимо… Ждать третьего подарка судьбы я не собираюсь. И если останусь жив, то ты сдохнешь. Обещаю…

– Что ж. Если это произойдет, значит, так угодно богу, – задумчиво, без тени ярости, прошептал Святой, в эту секунду буквально ничем не напоминающий грозного и всесильного главаря банды, которого безуспешно ловит вся ленинградская милиция, влючая майора Щербатова с товарищами. Сунув руку в карман пиджака, безупречно одетый старик достал золотой портсигар, щелкнул крышкой, извлек папиросу. Закурил, долго пытаясь высечь колесиком зажигалки искру – подводил предательски дрожащий большой палец, после чего жадно и глубоко затянулся и повторил, с таким трудом и усилием, словно выплевывал застрявшую в горле иголку:

– Значит, так будет угодно богу… сынок…

– Я тебе не сынок, гнида! – Ярослав рванулся, пытаясь схватить Святого, а затем одним мощным движением сдернуть его со стула, чтобы затем навалиться сверху и голыми руками совершить обещанное возмездие, но не дотянулся – старик то ли случайно, то ли умышленно сел слишком далеко. К тому же внезапная боль, острой раскаленной иглой вдруг вонзившаяся в левый висок, на который пришелся удар трости, заставила Охотника сжать челюсти и, с трудом сдерживая стон, вновь обессиленно уронить голову в подушку.

– Не надо делать резких движений. Час назад здесь был мой врач. Между прочим – профессор, хирург. Он обследовал тебя и сказал, что у тебя сильный ушиб грудной клетки и тяжелое сотрясение мозга. И самое лучшее лекарство – покой…

– Где мальчик? – справившись с болью и вновь открыв глаза, прорычал Охотник.

– Насчет пацана детдомовского не беспокойся. Сухарь хоть и трус, но голова у него соображает. Рассчитал все точно. Когда твой Гном проболтался, Сухарь понял, что ты и есть тот самый хромой капитан, из трамвая. Сообразил, что мальчишка послужит отличной приманкой… Кстати, его уже отпустили. Так что не волнуйся, сынок…

– Я не сынок тебе, падаль!

– Ты сильно ошибаешься, мой мальчик, – покачал головой старик. – Как только Сухарь разорвал на тебе гимнастерку, чтобы посмотреть на рану и выяснить, почему угодившая в самое сердце пуля не перечеркнула твою жизнь, он увидел висящий на цепочке кулон. Сорвал его, открыл. И обнаружил мою фотографию, тридцатилетней давности… Я подарил кулон твоей матери, за день до своего злополучного отъезда в Варшаву. Сухарь тут же позвонил мне, и я прислал за тобой людей и машину. А едва увидел тебя, сразу понял – ошибка исключена, – прошептал Святой. – Потому что ты очень похож и на Люсию, и на меня самого… Я понял, что ты – мой исчезнувший сын, мой Ежи…

Это было сильнее, чем удар молнии. Это был ураган. Цунами. Смерч. Охотник вначале просто оторопел, а осознав, кто сидит рядом с ним, – не удержался. Застонал, закрыв глаза, стиснув челюсти до зубного скрежета и внутренне содрогаясь от охватившей все его существо чудовищной душевной боли. Поверить в то, что вор и убийца Святой, на совести которого множество жертв, включая толстяка Кацнельгогеля, и есть его канувший в неизвестность родной отец, было немыслимо. Невозможно! Но Ярослав отдавал себе отчет, что с такими вещами не шутят. Святой прав: ошибки быть не может. Он – его отец. Это же надо! За что, Господи?!