Сергей Донской - Волки в погонах

– И почти столько же тостов, – это было произнесено почти с мистическим ужасом.

– Не каких-нибудь, а грузинских, – просияла Лариса. – Значит, договорились?

Спорить с ней было все равно, что пытаться переубедить стену, на которую вот уже минуту смотрел Громов. Внезапно он понял, что ему становится все труднее поддерживать и этот дурацкий диалог, и эти затянувшиеся отношения.

– Баста, – сказал он. – Разговор закончен. Все остальное – тоже.

– Что «остальное»? – насторожилась Лариса.

– Это. – Громов ткнул ее в голую грудь. – И это. – Палец указал на стол, где вот уже второй день стояла его любимая чашка, вымазанная засохшей губной помадой. – И это тоже. – Подразумевался диван перед телевизором, до сих пор сохранивший вмятины от роскошного Ларисиного тела.

Еще на что-то надеясь, она попыталась соскользнуть к ногам Громова, вся такая же покорная, как сброшенный на пол халатик, но он ей не позволил, придержал за плечи. И отчеканил:

– Где лежат деньги, ты знаешь. Возьмешь, сколько нужно – на такси, на гостиницу для родителей, на угощение. Лично для себя можешь взять пособие по безработице недели на две. Дальше устраивай свою жизнь сама. – Громов помолчал, обдумывая, все ли сказано, а потом добавил: – Дверь перед уходом захлопнешь. Ключи оставишь в прихожей.

Разумеется, дожидаться от Ларисы изъявлений благодарности за бесплатный приют было бы верхом наивности, но то, что Громов услышал, направившись к выходу, заставило его остановиться и обернуться.

– И откуда в тебе столько злобы? – выкрикнула она, яростно ударяя себя кулаками по бедрам. – За что ты меня ненавидишь?

– Злоба? – Он не поверил своим ушам. – Ненависть? При чем здесь ненависть, дурочка? Что ты можешь о ней знать? Это как боевой нож, которым ни один нормальный мужик не станет резать домашний хлеб.

– Только не надо красивых фраз! – закричала Лариса. Все то время, которое она прожила в этой квартире, почти не ударив пальцем о палец, ей каким-то образом удавалось скрывать, что голос у нее может быть до такой степени визгливым. – Ты выставляешь меня за порог, вот и все! В чем я провинилась?

– Да ни в чем ты не провинилась, – устало сказал Громов, делая еще один шаг к двери. – Просто хорошего понемножку. Плохого – тем более.

– Ну и живи один как перс! – завопила Лариса, явно стремясь преодолеть голосом ультразвуковой барьер.

– Ты хотела сказать – «перст»? – предположил Громов уже из прихожей. – Персы – очень общительный народ, и у них популярно многоженство.

– Я сказала то, что хотела сказать!

Последнее слово должно было остаться за Ларисой и… за захлопнутой дверью. Но в этот момент зазвонил телефон. Так всегда случается. Ты принимаешь какое-то важное для себя решение, но какой-нибудь пустяк обязательно мешает тебе осуществить его на практике. Наша жизнь наполовину состоит из таких вот нереализованных благих намерений. И после этого мы еще удивляемся, почему она порой превращается в ад.

– Слушаю, – бросил Громов в трубку.

Для того чтобы приблизиться к телефону, ему пришлось возвратиться на исходную позицию, и Лариса воспользовалась этим, расположившись между ним и дверью.

– Это я, – прошелестел в трубке мужской голос.

– Кто я?! – встречный вопрос Громова более всего походил на свирепый рык.

– Шадура…

– Что еще за шадура такая?! Какого… – Громов осекся. Вот так сюрприз.

Заметив резкую перемену в его настроении, Лариса присела возле двери на корточки и издала первое пробное всхлипывание. Теперь, чтобы выйти из квартиры, пришлось бы сначала отодвинуть ее в сторонку. Нелегкая это работа, когда речь идет не о каком-то неодушевленном предмете, а о молодой привлекательной женщине, которая расположилась на полу в чем мать родила.

– Ну, говорите же, – предложил Громов примолкшему собеседнику.

– Я Шадура, – повторил он. – Тот самый.

– Дальше.

– У меня к вам разговор. Конфиденциальный.

Словно не беглый преступник, объявленный в федеральный розыск, о встрече уславливался, а полномочный посол суверенного государства. Громов поморщился:

– На какое время вам выписать пропуск? Я могу принять вас через тридцать-сорок минут.

– Нет-нет, – поспешно сказал Шадура. – Встреча должна состояться на нейтральной территории. Лично с вами. После известных событий у меня есть все основания опасаться за свою жизнь.

«Сколько угодно таких оснований, – добавил Громов мысленно. – Вагон и маленькая тележка».

– Почему вы хотите увидеться именно со мной? – спросил он вслух. – И откуда вам известен мой домашний номер телефона?

Помявшись, собеседник произнес:

– Об этом при встрече. Жду вас возле МХАТа. В течение получаса. Если замечу что-нибудь подозрительное…

– Имеется в виду старое здание театра или новое? – перебил его Громов, бросив взгляд на часы.

– Старое, – сказал Шадура. – Не то уродливое строение в стиле «пшик-модерн», что на Тверском бульваре, а…

– Понял, – сказал Громов. – Сейчас выезжаю.

Добираться до нужного места было всего ничего. Однако азарт, как всегда в таких случаях, требовал немедленных действий.

– Тогда до встречи, – промямлил собеседник. – Надеюсь на вашу порядочность.

Громов хотел спросить, как они с Шадурой узнают друг друга, но прикусил язык. Лично ему облик этого человека был отлично известен по фотографиям, фигурирующим в деле. А вот каким образом депутат намеревался опознать нужного ему сотрудника ФСБ? Громов ведь не принадлежал к числу людей, чьи портреты публикуются в прессе. Тут крылась какая-то загадка, да и сам звонок был, по меньшей мере, неожиданным. Но все вопросы следовало приберечь на потом, чтобы не спугнуть птичку раньше времени.

– Я скоро буду, – заверил депутата Громов. – Никуда не исчезайте.

Вместо ответа в трубке зазвучали отрывистые гудки отбоя.

– Уезжаешь? – взвыла Лариса. Словно только и дожидалась, когда телефонный разговор закончится, чтобы дать выход своим горючим слезам. – Бросаешь меня, да?.. Я же люблю тебя, дурак такой!.. Я уже и родителям написала, что счастье свое наконец повстречала… А теперь… Как я им в глаза глядеть стану?..

– А я? – возмутился Громов. – Как прикажешь мне себя вести в этой водевильной ситуации? Смотрины какие-то придумали…

– Почему же сразу смотрины! – содрогнулась от обиды Лариса. – Я просто хотела, чтобы отец с матерью не беспокоились за меня… Чтобы все, как у людей… Чтобы…

Выслушивать плачущую женщину – трудно. Но смотреть на нее, такую жалкую, несчастную, было вообще свыше сил Громова. С чужими смертями он свыкся давно. Мириться же со страданиями близких так и не научился.

– На сборы тебе ровно пять минут, – бросил он, отвернувшись от рыдающей Ларисы. – Посидишь в машине, пока я переговорю с одним человеком, а дальше – по обстоятельствам.