Стивен Хантер - 47-й самурай

— Воспоминание? — предположил Дженкс.

— Да даже не воспоминание. Я не знаю, что это такое и чем это вызвано. Но где-то в глубине копошится какой-то маленький жучок. Впрочем, быть может, это лишь ошибка.

— И все же это хоть что-то.

— Мистер Яно, поскольку судьба так жестоко связала нас вместе, позвольте обещать вам следующее. Понимаю, что это очень мало, но это все, что у меня есть.

— Я глубоко тронут.

— У меня на чердаке навалено много всякого хлама. Эти вещи хранились в нашем доме в Аризоне. Когда я его продал, я перевез все сюда. Пару лет назад, когда возникло одно дело, связанное с моим отцом, мне пришлось съездить домой и порыться на чердаке. Но я не искал тщательно. И определенно я не искал ничего, что могло бы иметь отношение к мечу. Итак, в течение ближайших недель я еще раз пересмотрю то, что хранится у меня на чердаке. Постараюсь понять, что там есть. Как знать, быть может, мне удастся отыскать какой-нибудь след. Вы приехали бог знает откуда в эту дыру, штат Айдахо, и я чувствую себя перед вами в долгу — как солдат перед солдатом. И также как сын героя перед сыном героя.

— Вы очень любезны. Не сомневаюсь, вы будете искать до тех пор, пока будет где искать. Вот моя визитная карточка. Пожалуйста, возьмите ее, и, если у вас появятся какие-нибудь известия, вы сможете со мной связаться.

На него смотрели молодые лица. Все они были такие худые, такие одинаковые, во многих случаях еще не сформировавшиеся, с горящими глазами и выступающими скулами, загоревшие на тропическом солнце. Каждый держал в руках или нож устрашающего вида, или винтовку, или карабин, или ручной пулемет. Они настраивали себя на бой, эти молодые бойцы взвода морской пехоты, сфотографированные где-то на Тихом океане во время Второй мировой войны.

Боб вглядывался в снимок до тех пор, пока одно лицо во втором ряду не ожило, — тогда он понял, что это и есть отец. Его лицо тоже было худым, но, если всмотреться пристально, в нем можно было разглядеть бодрую уверенность в себе. В лице отца, как это было свойственно всему младшему командному составу армии, странным образом сочетались смекалка опытного мастера, отцовская строгость, материнское снисхождение, мудрость учителя и воля тренера. Фотографу удалось запечатлеть игрока-профессионала в апогее игры. Он был в мятом форменном кепи, сдвинутом на затылок, с ровными белоснежными зубами, обнажившимися в улыбке, в гимнастерке с закатанными рукавами, открывавшими сильные руки, сомкнутые, насколько мог предположить Боб (остальное закрывал солдат, стоящий в первом ряду), на рукоятке пистолета-пулемета «томпсон».

Боб понятия не имел, когда сделана эта фотография. Возможно, еще до боев за Гуадалканал… нет, тогда еще не было автоматических карабинов и винтовок М-1. Возможно, до боев за Тараву, возможно, до боев за Сайпан, возможно, до боев за Иводзиму. Был еще один какой-то остров, название которого Боб не помнил, но он знал, что его отец был одним из горстки морских пехотинцев, которые сражались на пяти разных островах и остались в живых, хотя ранение, полученное на Тараве от пули японского снайпера, менее крепкого человека отправило бы на тот свет.

Эта фотография, желтая и потрепанная, была одним из немногих свидетельств военных похождений Эрла Л. Свэггера из городка Блу-Ай, штат Арканзас, который начал войну капралом и закончил ее первым сержантом, получив несколько ранений. Знаменитый Оди Райан [7] Один из персонажей романа С. Хантера «…И ад следовал за ним», герой Второй мировой войны. Его образ срисован с Оди Мерфи, самого прославленного американского солдата, отмеченного всеми правительственными наградами. После войны он успешно снимался в кино. был ничем не лучше Эрла. Эрл геройски воевал, едва не погиб, и, как и малышу Оди, ему каким-то образом удалось вернуться домой. Правда, он не стал кинозвездой, а служил простым полицейским до конца своих лет, каковых ему было отпущено еще десять.

Но это было все. Боб был на чердаке один, и рыться в старом хламе было непросто — именно поэтому все и было поспешно перевезено сюда из дома в Ахо, штат Аризона, и просто свалено как мусор из прошлого, без разбора, без изучения. Картонная коробка («„Бастер Браун“, полуботинки, размер: С7, цвет: темно-коричневый»), на которой рукой матери Боба было написано: «Вещи отца», разваливалась от старости. В ней не оставалось больше никаких личных вещей. Медали, даже большая, были свалены вместе; ленточки выцвели, металл потемнел. У Боба мелькнула мысль начистить их до блеска и повесить на видном месте — в память о мужестве отца. Но нет, это был бы уже не отец. Отец устыдился бы такой показухи. В коробке лежали также почетные знаки, полученные в полиции, пожелтевшие вырезки из газет за 1955 год, когда отец умер, и наполовину использованная книжечка штрафных квитанций за нарушение правил дорожного движения.

«Что ж, я старался», — подумал Боб.

Он вспомнил про визитную карточку мистера Яно, лежащую в бумажнике.

«Уважаемый мистер Яно, — мысленно начал он составлять письмо, — я тщательно просмотрел все, что осталось после отца, и не нашел ничего, что могло бы помочь вам в ваших поисках. Быть может, если…»

И тут его осенила одна мысль.

Здесь были те вещи, которые сразу после похорон собрала его мать, перед тем как отправиться в путешествие в страну вечного пьянства. Но затем были еще три года, когда ее сестра Агнес Боумен, школьная учительница, засидевшаяся в старых девах, потому что ей еще не удалось найти достаточно хорошего мужчину, переехала жить к ним. Именно тетя Агнес воспитывала Боба, строго, без любви и нежности, а лишь из мрачного чувства семейного долга, пока Джун быстро спивалась и умирала от пьянства — и умерла, не дожив и до тридцати. Тетя Агнес не отличалась щедростью, в чем не было ничего плохого. Она делала то, что нужно было делать; у нее не было времени нянчиться с такими мальчишками, как Боб, который после смерти отца на несколько лет забился в темный угол и даже не пытался наладить отношения с теткой. Быть может, та и сама забилась в свой темный угол. Но это не имело значения: тетя Агнес кормила и одевала Боба и оплачивала счета; по сравнению с этим теплые объятия и похлопывание по плечу ничего не значили.

Но потом Боба постепенно привлекло большое, шумное, беспокойное, радушное семейство Сэма Винсента, полное внутреннего соперничества, и он до окончания школы жил у Сэма на положении члена семьи. Тетя Агнес, не видя смысла в своем дальнейшем пребывании здесь, уехала и лишь раз в год на Рождество присылала открытку.

Боб навестил ее в 1968 году, после своего первого срока во Вьетнаме, и, будучи уже взрослым, обнаружил приятную, скромную женщину, которой наконец удалось выйти замуж за овдовевшего школьного учителя. Они жили в городке Оранда, штат Виргиния, расположенном в долине Шенандоа. Встреча прошла очень мило, хотя они с теткой почти ни о чем не говорили, и будь он проклят, если может вспомнить, какая у нее…