Стивен Хантер - 47-й самурай

Немного виски он плеснул себе на шею.

Вернул фляжку Сьюзен.

Ослабил галстук, расстегнул на рубашке четыре пуговицы и вытащил ее с одной стороны из брюк.

— «В основе пути воина всегда лежит обман». Ягуи, тысяча шестьсот тридцать пятый год.

— Ну хорошо, Свэггер, сдаюсь. Ступай на свою войну.

— До встречи, — бросил Боб, выходя из машины.

— Буду ждать тебя, если, конечно, ты вернешься.

Нии был просто восхищен. Старик, босой и в каком-то черном балахоне, в очках с такими толстыми стеклами, что его глаза за ними казались огромными, словно у жука, сидел на низком табурете, установленном на помосте. Он был похож на музыканта. Склонившись над длинной изогнутой полосой стали, старик пристально разглядывал ее, левой рукой прижимая лезвие к деревянной колоде, в правой сжимая кусок наждачного камня. У правой ноги стояло ведерко с водой.

Старик занимался тем, что называется окончательной доводкой. Сражение было долгим, медленным. Началось оно с абразивных камней, а также с воображения, опыта и знаний старика, которые все вместе были приложены к лезвию в полную силу. Отчасти это была любовь, отчасти — ненависть, а в целом — искусство. Со своей стороны, лезвие отчаянно сопротивлялось. Его шрамы были с гордостью заслужены в давно забытых боях, поверхность потемнела от крови многих убитых как за правое дело, так и за неправое. Лезвие не хотело возвращаться к церемониальной девственной чистоте.

В этом сражении оружием старика были абразивные камни. Их были десятки, каждый со своим особым названием, со своим особым зерном, со своим особым лицом; использовать их можно было только в определенном порядке, работая в определенном направлении, и искусство ведения этой кампании заключалось в том, чтобы правильно находить место для каждого камня в этом долгом неспешном ритуале. Сморщенное лицо старика напоминало чернослив, но волосы его оставались длинными и пышными. Он больше походил на саксофониста, чем на воина, однако он был воином, и о его неудержимом натиске свидетельствовал блеск миллиона мельчайших стальных опилок, усеявших все вокруг, несмотря на то что старик каждый час собирал их пылесосом, ибо непобежденная частица стали, попавшая между камнем и лезвием, может вызвать непоправимое.

На глазах у Нии с неторопливой точностью из чего-то обыденного получалось творение красоты. То, что вначале казалось обыкновенным куском старой стали, поцарапанной, обшарпанной, тронутой пятнами ржавчины, приобрело фактуру и цвет. Лезвие не блестело отраженным светом — оно сияло, словно подсвеченное изнутри. Казалось, после удаления с поверхности старого металла оно снова обрело жизнь и силы. Расплывчатая, неясная полоса канавки проходила через все лезвие; острие было беспощадно жестоким в своем совершенстве — пара дюймов смертоносной стали, готовой разрезать все, что угодно. Более мягкий металл основания отливал золотом, солидный и обволакивающий, однако скорее податливый, а не хрупкий и твердый, а две канавки (бо-хи) придавали ему аэродинамическую чистоту, заставляя петь, когда клинок рассекал воздух. От одного взгляда на лезвие становилось понятно, что оно жаждет крови. В нем сочетались священное и нечестивое. Оно хотело только одного — снова напиться крови, однако в нем также был сконцентрирован гений народа этих маленьких островов, создавших его и распространивших его дух и душу на половину земного шара. Ничего этого Нии не понимал и не сумел бы выразить словами. Он просто чувствовал. В кои-то веки он перестал думать о смазливых девочках.

Старик работал сосредоточенно, не видя перед собой ничего, кроме лезвия, которое держал в шести дюймах от лица. Невозмутимый и хладнокровный, он не обращал никакого внимания на боевиков якудзы, тем самым показывая им, какие они никчемные, несмотря на силу и внешний лоск. Старик жил своей работой. Он вынужден был смириться с этим в тот день несколько недель назад, когда они нагрянули к нему домой с пистолетами и большой пачкой денег.

— Ты выполнишь эту работу. И пока никакой другой работы делать не будешь. Ты сохранишь все в полной тайне. За тобой будут следить. Ты должен закончить к первой неделе декабря.

— Я не успею к этому сроку.

— Успеешь, — сказал ему Кондо. — Несомненно, ты знаешь, кто я такой и что я могу. Мне очень не хотелось бы проливать твою кровь…

— Жизнь, смерть — какая разница.

— Для тебя в твои восемьдесят лет, возможно, никакой разницы и нет, но, наверное, она есть для твоих детей, внуков, их жен, друзей и так далее. Мы оставим в этом городке огромную дыру.

Старик скрепя сердце вынужден был согласиться. Он полностью отдался лезвию. Да и какой у него был выбор?

И вот работа почти закончена. Еще один придирчивый взгляд, последнее прикосновение абразивного камня, наслаждение полной силой…

— Нии! — окликнул кто-то.

Встрепенувшись, Нии увидел, что старик перестал шлифовать меч, чего прежде не случалось ни разу. Это его встревожило.

И тут он услышал: кто-то колотит в дверь.

— Что это такое? — недовольно спросил Нии.

— Это какой-то гайдзин. Глупый гайдзин.

— Твою мать. Ладно, я от него отделаюсь, — сказал Нии. — А ты — за работу.

Однако старик почему-то не вернулся к работе. Он пристально посмотрел на Нии, словно увидел его впервые в жизни или словно ему было что-то известно. И улыбнулся.

Старик заговорил впервые за несколько недель.

— Это будет здорово, — сказал он.

Боб что есть силы заколотил в дверь. Изнутри донесся какой-то шум. Подергав заручку, Боб ощутил, как болтается в косяке язычок замка. Он снова заколотил в дверь.

— Эй! — закричал Боб. — Эй, черт побери, открывайте! Мне нужно отполировать один меч!

Внутри снова послышались какие-то звуки, и сквозь щелку в жалюзи за стеклом Боб уловил тень движения. То, что он разглядел еще, произвело на него впечатление: полки, на них что-то похожее на коробки из-под обуви, а в коробках камни, плоские и зазубренные, все разной формы, фактуры и цвета.

— Эй, — снова закричал Боб, — черт побери, у меня есть меч! Хотите хорошо заработать? Я плачу большие деньги. Вам что, не нужна работа? Ну же, черт бы вас побрал, открывайте, мать вашу!

Все это продолжалось минуты три: шумный пьяный гайдзин, который не успокоится, пока не добьется своего.

— Я слышу, что вы там! Я слышу, что вы там, открывайте же, черт возьми!

Наконец Боб разглядел в темноте движение, которое вскоре оформилось в двух молодых верзил в костюмах. У них были непроницаемые лица, один был в очках. В каждом фунтов по двести сорок при полном отсутствии шеи. Короткие толстые руки, чуть согнутые, потому что накачанные мышцы не давали им полностью распрямиться.

Они подошли к двери, послышался щелчок отпираемого замка. Дверь приоткрылась, но только на дюйм. Оба верзилы заслонили собой вход, массивные, сильные, уверенные в себе.