Игорь Солнцев - Смерть ей к лицу

— Погода жаркая. — Взгляд у женщины был какой-то опустошенный, она смотрела куда-то вдаль, мимо меня, словно меня и не существовало. — Плохо. Опять огурцы завянут.

Глядя на неё, невозможно было понять, сколько же ей лет. Руки были довольно чистые, даже молодые, несмотря на то что она наверняка проводила много времени в огороде, копалась в земле. Они могли бы принадлежать женщине, которой не больше пятидесяти. А вот лицо… На лице не было ни одного живого места от морщин, а под глазами кожа свисала мешками. Глядя на лицо, меньше семидесяти никак не дашь. Этакое странное сочетание. Словно руки оторвали у более молодого тела и прищепили к старому туловищу. Просто кошмар.

Женщина продолжала смотреть мимо, больше никак на меня не реагируя.

— Вы мать Марины? — на всякий случай спросила я, с некоторой осторожностью наблюдая за этой странной женщиной.

— И картошка вся погорит, — ответствовала мне она, как-то недовольно повертев головой, будто от урожая картошки у нее зависела вся дальнейшая жизнь.

— Можно мне с вами поговорить? — из последних сил попыталась я наладить диалог, чувствуя всю безнадёжность этого дела.

— Здравствуйте, — произнесла она, уставив на меня глаза. Я даже крякнула. Может, она на тормозе? Как в том анекдоте?

— Поговорить можно? — с надеждой переспросила я, отступая на всякий случай на шаг назад.

— Я мать Марины, — добила она меня.

Ну, всё. Кранты. Дочка лунатик. А мать сумасшедшая, как пить дать.

— Здесь, кроме вас, кто есть? — робко поинтересовалась я.

Старуха вдруг оживилась, подхватила пустое ведро, которое стояло у порога, и отправилась к колодцу, на ходу непонятно кому рассказывая:

— Маринка хорошая девочка. Умненькая, прилежная, я ею всегда гордилась. Она должна стать большим человеком. Непременно должна…

Женщина закрутила ворот, поднимая из глубин колодца воду. Я побоялась предложить ей свою помощь. Чего доброго, мои намерения еще неправильно будут истолкованы женщиной, и ответная реакция может оказаться для меня уж если не плачевной, то где-то нежелательной.

Ловко вытащив ведро, она перелила воду в свое и прицепила колодезное на гвоздик, вмурованный в цементную основу колодца.

— Огурцы повянут, картошка выгорит, — принялась она тянуть своё, склоняясь над ведром. — Всё погорит… Маринка всегда говорила — давай помогу. Не позволяла мне делать тяжелую работу. Умная она у меня была. Очень умная. Далеко пойдёт девушка. Ой, далеко.

Она подхватила ведро и потащила его к крыльцу. Я испугалась, что женщина исчезнет, так ничего мне и не сказав. В то же время я понимала, что ничего путного я от нее так и не услышу. Выходит, зря сюда тащилась?

— А ваша вторая дочь? — этак провокационно спросила я.

Женщина осторожно поставила ведро у дверей дома, неторопливо обернулась и, словно не слыша моего вопроса, уставилась вновь в никуда.

— Маринка всё понимала. Умненькая была всегда. Далеко пойдёт.

Затем неожиданно встрепенулась и уже другим голосом продолжила:

— А вот ОНА… Это исчадие ада. Змеёныш. Всё исподтишка. Все не так. И Маринку ОНА… Нет. Маринка хорошая девочка. Ее все равно не сбить. Никогда. И училась она… А огурцы повянут. Ей-богу, повянут. И картошка. Плохой урожай будет в этом году.

Я очумело замотала головой. О ком это только что она говорила? Уж наверняка не о Марине. Та у неё ассоциировалась только с хорошим.

— Кто — змеёныш? — Я вопросительно уставилась на женщину. — Ваша вторая дочь?

Та обратила на меня внимание и как-то загадочно подмигнула. Дескать, тебе, красавица, вовек не догадаться.

— Моя дочь — Марина, — ровным голосом повторила женщина.

Не знаю, сколько бы я смогла выдержать такую вот беседу, где с одной стороны выступала вроде бы здравая сторона, то бишь я, а с другой — человек, мягко говоря, не в себе. Не знаю… Но моя пытка на этом прекратилась.

За тыльной стороной дома послышались шаги, и к крыльцу подошёл мужик лет шестидесяти — маленького росточка, среднего телосложения, довольно крепенький, о чем можно было судить по его походке. И вполне в здравом уме. О чем говорили его слова.

— Доброго здравия, — бросил он мне, а затем грозно глянул на женщину: — Я же велел тебе не выходить. Слышь, Анюта? Аида назад, у хату. Скоренько.

При позывных «Анюта» та как-то оживилась, виновато потупилась и, отворив дверь избы внутрь, скрылась за ней. Когда ее шаги потухли где-то внутри помещения, пожилой мужичок посмотрел на меня, внимательно так смерил взглядом и, видимо, удовлетворившись осмотром, довольно крякнул:

— Ну, кого ищем, мил девица?

— Я хотела поговорить с родителями Марины, — доложила я, пытаясь дружелюбно улыбнуться.

— Марины? — удивился мужик, погладил себя по щетинистому подбородку и, прищурившись, боднул головой воздух. — Ну, тогда айда за мной.

Он прикрыл дверь избы, подумал немного и защепил дверь на крючок, который был вбит с наружной стороны.

Затем засеменил куда-то за дом, не оглядываясь, словно уверенный в том, что я пойду за ним, не отстану.

Я так и сделала. Я пошла за этим мужиком.

Он привёл меня в сад, где под развесистой яблоней стоял стол с полной миской клубники, а вокруг стола по всему периметру располагались скамейки.

— Сядай, — бросил он, первым усаживаясь за стол и пододвигая в мою сторону миску с ягодами. — Угощайся.

Я присела напротив, не отказалась и подхватила сочную клубничку. Что ж, можно и позавтракать. Говорят, ягоды очень даже полезны. Особенно натощак.

Мужик хмыкнул и довольно погладил свой небритый подбородок. Поддерживать со мной трапезу он, по всей видимости, не стремился.

— Ну так что, мил девица, там насчёт Марины? — без всякого интереса, будто заговорил лишь для того, чтобы не молчать, осведомился он.

— Да вот хотела от неё весточку вам передать, — нагло соврала я, отправляя следующую ягоду в рот. — Попросила она, узнав, что я еду через ваш поселок. Да вот только мать её…

— Анюта не в своём уме, — махнул тут же рукой мужичок. — Давно уже она тронулась. Поди, как уехала её дочь — так и тронулась.

Ну об этом он мог и не говорить. Это я уже и сама заметила.

Он вдруг захихикал, замотал осуждающе головой в мою сторону и тяжело вздохнул.

— Весточку, говоришь, передать? — Он почесал свой облысевший затылок. — Она велела? Н-да. А поди-ка врёшь, а?

Я чуть не подавилась.

— Отчего же вру? — сделала я удивленное лицо, откашливаясь.

— Так уж лет десять от неё ни слуху ни духу, чего бы это вдруг ей сейчас о нас вспоминать, а, мил девица?

— Как это ни слуху ни духу? — не поверила я. Быть того не может. Марина живет всего ничего от своих родителей — и ни слуху ни духу?

— А вот так, — довольно отрезал мужичок. — Обиделась она на свою мать. Замуж вышла и укатила.