Игорь Солнцев - Смерть ей к лицу

— Тогда что у нас меняется? — с язвительной усмешкой осведомилась я.

— Сроки меняются, — проговорил он, понурившись.

Ах, вот что? Ну конечно, теперь ему, небось, требуется все поскорее. Известное дело.

— Завтра. В крайнем случае послезавтра я должен исчезнуть. Я должен быть «убит». И не иначе. Иначе — все бессмысленно.

Я насупилась. Занятая Мариной, я сегодня меньше всего задумывалась о его первом заказе. Считала — и притом вполне закономерно, — что у меня есть время и я могу еще как следует все обмозговать.

— Что вы молчите? — не выдержал он.

— Вы давали мне неделю, — напомнила я.

— Помню, что давал неделю, — нисколько не обиделся он. — Но обстоятельства изменились. Резко изменились.

— Какие обстоятельства? Вы можете говорить яснее? И когда вы, наконец, прекратите врать? Мне врать…

Он не ожидал от меня такой вспышки. Очумело заморгал глазами и уставился на меня, как бык на красную тряпку, готовый вот-вот меня боднуть.

— Почему врать? С чего вы взяли, что я вам врал?

— Со всего! — Я сделала широкий жест рукой, как бы демонстрируя всю безмерность его лжи. — Почему вы сказали, что женаты, хотя уже несколько лет как разведены с Мариной? На черта выдумали про лунатизм? Что за близняшка есть у Марины? Какого лешего вы мне всучили адрес родителей Марины, хотя знали, что та с ними не контактировала с момента вашей на ней женитьбы? Сами себя вы окружили надежной охраной. Для чего? Чего вы опасаетесь? Фу-х… Ну что молчите? Мне продолжать?

Кажется, он был сбит с толку моим напором и моими вопросами. Попытался поправить узел галстука и еще больше сдвинул его на сторону. Ему не хватало воздуха.

И тут Лазутин вскочил и пристально посмотрел на меня.

— Не надо продолжать, — заявил он и вышел из-за стола.

Лазутин походил по кабинету, как бы успокаиваясь и приводя нервишки в порядок. Затем остановился возле меня и посмотрел сверху вниз.

— Ваш юрист был прав, — усмехнулся он. — Вы недаром свой хлеб кушаете.

— А даром мне почему-то никто и не предлагает, — ядовито заметила я.

Банкир прекратил шастать по кабинету, как-то разом успокоился, точно хамелеон, быстро свыкающийся со сменой обстановки, вернулся на свое место и тяжело опустился в кресло.

— Ну хорошо, — бросил он мне, словно милостыню. — Да, я немножко приврал. Но немножко. И лишь для того, чтобы не влезать затем глубже в то, что не имеет, по существу, особого значения. Чтобы не уходить слишком в сторону.

— Ну конечно, — не поверила я. — И что же это, по-вашему, «немножко»?

— Во-первых, Марина. Да, я с нею состою в разводе. Уже много лет.

— Два года, — вспомнила я, что говорили старушки на скамейке у подъезда, где жила бывшая супруга Лазутина.

— Почему два года? — поднял он брови. И я поняла, что носители информации мне несколько приврали. Что ж, следующий раз придется учитывать их старческий склероз. — Больше. Хотя… какая разница?

— Как знать?.. — многозначительно промолвила я, делая загадочное лицо. И вновь повторила: — Как знать?..

— Разошлись мы с ней, как расходятся все нормальные цивилизованные люди, — продолжал Лазутин, игнорируя мою загадочность. И тут же начал объяснять, что он понимает под разводом по-цивилизованному: — Никто ни к кому не имел никаких претензий. Все чинно, благородно. Мы прожили с ней довольно долго. Настолько долго, что успели друг другу надоесть. Если бы у нас еще были дети, то, может, все по-другому сложилось бы. Ребёнок всё же как-то скрепляет союз. А так…

— А почему у вас не было детей? — перебила я Лазутина.

— Сначала я не хотел. Потом она не желала. А в конечном счете — успели друг к другу охладеть на столько, что о ребенке и говорить уже не стоило. Мы разошлись. Я пообещал ее поддерживать — материально, все-таки столько времени прожили вместе. И любовь у нас была. Черт побери, была ведь, никуда от этого не денешься. Как и от того, что она улетучилась.

— Ну что ж… Вы поддерживали ее материально, после развода. И неплохо поддерживали, видимо. Она, как понимаю, нигде не работает. Разъезжает на машине либо целыми днями спит дома. Так?

— Это её дело, как себя вести. Она свободна, — насупился банкир. По всей видимости, тема эта ему была неприятна. Может, он прежде не раз указывал своей бывшей супружнице на её безалаберный образ жизни, а та, настаивая на своей свободе, отговаривалась: мол, живет как хочет, и терроризировала своего бывшего муженька, который не осмеливался прекратить её финансировать. А почему, впрочем, не осмеливался?

— Пусть так, — решила я не останавливаться сейчас на этой теме. — Но почему сразу не сказали мне правду?

— Не очень приятно говорить о таких личных вещах, — выдохнул он с обидой. — Тем более… что это меняет?

— Многое, — весомо ответствовала я. — Больше вы себя узами Гименея не опутывали?

— Боже сохрани, — испугался банкир. Ещё немного — и, наверное, перекрестился бы. — Нет уж, хватит. Я один. И мне это нравится. Ни за кого не отвечаю. И бояться могу только за собственную шкуру.

— Не сходится, — отрицательно покачала я головой. — Никак не сходится. За свою бывшую супружницу вы почему-то по-прежнему тревожитесь. А? Я не права? Только не говорите мне, что потребовали от меня устроить за ней слежку лишь ради того, чтобы прикрыть тем своё самое заветное желание — «устранение» собственной персоны.

Лазутин промолчал. Он нахмурился и, опустив голову, уставился на свои руки, лежавшие на столе. Я поняла, что запущенный мною снаряд точно угодил в лунку, распространяя вокруг ударные волны, охватывающие все большее и большее пространство, коим являлось тело Лазутина.

— Если вы столько лет уже не вместе, то как понять ваше утверждение, что Марина совсем недавно неожиданно вдруг изменилась? Откуда вы взяли этот лунатизм?

— Ну хорошо, — пробормотал он. — Раз уж так вы ходит… Раз уж вы столько знаете — не имеет смысла все окончательно запутывать… Да, мы не живем вместе. Не жили. Но где-то полгода назад Марина приехала ко мне — я живу в загородном коттедже, и охранники её пропустили, потому что знали, кто она. Она казалась какой-то… опустошенной, подавленной. Стала говорить, что жизнь не удается, что она иногда скучает без меня. В общем, едва не лила слезы. Потом… Потом прижалась ко мне. Мы начали вспоминать нашу совместную жизнь и… Ну, короче, она осталась у меня.

— Понятно. Вы завалились в койку. Дальше.

— Завалились… — обиделся Лазутин. Однако не стал заострять на этом внимание и продолжал: — Мы заснули где-то к двум ночи. А ближе к утру я проснулся и… В общем, как и рассказывал. Она ходила по дому и как будто что-то искала.

— А когда поняла, что вы ее увидели, то впала в ступор. Дескать, сама не понимаю, что творю, и так далее.