Виталий Дёмочка - Спец

— А вы чего, сегодня не гоняете?

Приходу Борзого никто не обрадовался и Старик, немного повернув голову в его сторону, нехотя ответил:

— Нет. У нас траур.

— По ком? По черным, что ли? — ухмыльнулся Борзый.

— Ага, родственнички у нас там, — все так же нехотя ответил Старик и отвернулся от Борзого.

Тот, наконец поняв, что здесь ему не рады и у парней, вероятно, свой базар, сказал:

— А-а, понятно, — и зашагал в сторону своих.

Когда Борзый скрылся в темноте, Скороход, глядя на Бандеру, спросил:

— Так что, нам теперь разбежаться в разные стороны?

— Зачем разбегаться? Мы что, перепуганное стадо? — отвечал на вопрос Бандера. — Просто затихнем пока. На время.

— Ну, а жить на что будем все это время? — спросил его Хромой.

— Ты же отучил нас от криминала. Уже лезть никуда не тянет, — сказал Артур, стоящий рядом с Хромым.

— Отвыкли уже, — отозвался другой.

— Да, мы уже привыкли, как ты говоришь, легально зарабатывать.

— Ты-то на подставах себе заработаешь, ты и один сумеешь.

— Я не собираюсь в одиночку набивать себе карманы, — заявил Бандера, обращаясь не только к говорившему, но и ко всем остальным. — Подставлять, конечно, буду, но только для того, чтобы поддержать наших в тюрьме. Им сейчас за пляж меньше чем по пятилетке не дадут.

— Ну, а что нам делать, Виталя? — спросил его Артур, спросил как-то по-доброму, как сын спрашивает совета отца.

— Подождите, пацаны, — попросил их Бандера. — Продержитесь как-нибудь. Я сейчас личную жизнь налажу, и придумаем что-нибудь. Пора уже, наверное, чем-то легальным заниматься.

— Чем? — спросил его Лысый с каким-то, как показалось Бандере, нажимом. — Коммерцией?

Последнее слово он будто выплюнул.

— Не пойму, к чему относится презрение в твоем голосе, ко мне или… к коммерции… — сказал Бандера, глядя в упор на Лысого.

— Кончай, — ответил тот, — знаешь же сам к чему…

— Может не стоит относиться с таким призрением к этому слову, — предположил Бандера, — можно как-нибудь его заменить… бизнес, например… Я не собираюсь навязывать вам свое мнение в этом вопросе, — продолжал Бандера, голос его изменился, стал жестким, — но скажу я вот что: если узнаю, что кто-то из вас мутит что-то криминальное, я того не знаю. И, естественно, в лагере греть никого не буду.

Бандера обвел парней взглядом и, смягчив голос, продолжил:

— Не лезьте никуда. Вы мне все давно уже дороги стали, больно будет вас терять. Отвечаю!

Парни, опустив головы, молчали, каждый думал о своем.

Дали отмашку следующему заезду, взревели двигатели, задымилась резина на ведущих колесах, машины сорвались со старта, но никто из бандеровцев не посмотрел в их сторону.

Ирина, жена Виталия, сидела на диване и изо всех сил старалась читать. В руках у нее была женская книжка в мягкой, возбуждающе красной обложке, на которой золотистыми буквами было вытеснено подходившее к данной ситуации название: «Я привлекаю любовь и счастье».

Обычно таких книжек ей хватало максимум на пару вечеров. Не то чтоб она особенно увлекалась подобной литературой, но если уж начинала, то прочитывала книгу от корки до корки.

Сейчас же она застряла на фразе: «…не вернулся он ни в этот вечер, ни в следующий».

Она теряла мысли и перечитывала эту фразу снова и снова…

«…Не вернулся он ни в этот вечер, ни в следующий…», — она посмотрела на настенные часы.

«…Не вернулся он ни в этот вечер, ни в следующий…» Черт! Черт!

«…Не вернулся он ни в этот вечер, ни в следующий…». Господи! Хоть бы позвонил!

Она догадывалась, где Виталий, но ей не хотелось в это верить, в ее душе еще жила надежда, что он просто задерживается, как обычно, или уехал куда-то далеко и может не приехать два-три дня, такое было не раз.

Как не хотелось ей верить, но любящее сердце подсказывало ей, что это не обычная его отлучка. До нее уже доходили слухи, просто она от них отмахивалась… Она любила его, и годы, проведенные вместе, не притупили этого чувства, она любила его как в первые дни. И если он сейчас позвонит в дверь, войдет, улыбнется, она простит ему все, как прощала не раз раньше, и никогда не вспомнит об этом.

Но в дверь никто не звонил, молчал и телефон.

«…Не вернулся он ни в этот вечер, ни в следующий…», — она опять взглянула на часы, прошло всего пять минут.

И вдруг в тишине пустой квартиры, как автоматная очередь, раздался резкий телефонный звонок. Ирина вздрогнула, бросила книгу и схватила телефон, с надеждой глядя на определитель номера… но нет, зря ее сердце так учащенно забилось, это был не он. На дисплее светился номер телефона матери.

— Да, мам… — потухшим голосом проговорила обманутая в своей надежде Ирина. — Не приходил… Нет, не звонил…

Она выключила телефон и положила трубку. Затем, посмотрев на дверь и прислушавшись, нет ли за ней любимого размеренного звука шагов, вновь взяла книгу и уткнулась глазами в непонятный текст, который она даже не видела.

И некому было подсказать ей, что она держит книгу наоборот, а сама она этого не заметила.

Вершины, пика страсти они достигли одновременно, хотя он не прилагал к этому особых усилий, не сдерживал себя. Оргазм был острый, сводящий с ума, перехватывающий дыхание, сводивший судорогой мышцы, но пустоты за ним не было. Была бесконечная нежность, утомленность и какое-то неземное спокойствие.

Виталий откинулся на спину, постепенно приходя в себя, в ушах еще звенело, но реальность он уже ощущал. Он повел рукой по покрытому испариной лбу и скосил глаза на Ирину — она была еще там, она еще не совсем вернулась.

Он лежал, блаженно улыбаясь в темноте, и ждал ее возвращения. То, что он испытывал с ней, он не испытывал ни с одной другой женщиной и, каждый раз это было как-то по-другому, не совсем так, как в прошлый раз. И каждый раз это было неописуемо, каждый раз приносил какие-то новые ощущения, о которых он и не подозревал. Каждый раз в ее объятьях он умирал и возвращался к жизни другим, обновленным, познавшим что-то сокровенное. Назвать это сексом у него язык не поворачивался, это было слишком грубое и малозначимое слово для описания с ними происходившего. Это был не секс, это была любовь в ее чистом виде, ее вершина, ее суть, ее божественное начало.

Вот наконец зашевелилась Ирина, возвращаясь к действительности, прерывисто вздохнула, как после долгого плача и положила голову ему на грудь.

— Мне так хорошо с тобой, — тихо проговорила она.

— И мне тоже… — едва слышно, почему-то шепотом, наверное, боясь спугнуть ее, ответил он.

Он осторожно обнял ее, прижал к себе, испытывая при этом бесконечную нежность к этой женщине и… благодарность, благодарность за то, что она просто была, за то, что он ее встретил, тогда, тем декабрьским, солнечным днем… И этот день вдруг ясно предстал перед его закрытыми глазами.