Андрей Константинов - Мент

Он выровнял, вытянул шестерку и погнал. В хвост ему пристраивались милицейские машины. Каша из мокрого снега на асфальте делала езду опасной. Смертельно опасной. Езда в жанре погоня и мокрый снег не очень сочетаются… Четыре автомобиля мчались в сторону Кантемировского моста. За снежной пеленой высилась стальная мачта телецентра. Не уйти, думал Зверев. Не дадут они мне уйти. В наружке работают настоящие профи. Если сели на хвост — не отпустят. Он держал машину внатяг на третьей передаче, справа мелькало ограждение моста, колеса выбрасывали струи снега, грязи, воды. Липкий карамельный запах остался позади — шестерка как будто побежала быстрей. Сзади на оперативном «жигуленке» включили мигалку. Кричала сирена.

С моста Сашка нырнул на набережную. Он не был уверен, что это получится — в повороте его могло закрутить, опрокинуть, вынести на встречную полосу. Но — получилось, получилось. Он выскочил на набережную и погнал. Нащупал в кармане записную книжку, вытащил и опустил стекло. В салон ворвался холодный ветер со снегом. Записная книжка полетела в Неву. Вместе с ней улетел и золотой крестик — его дарила мама. Серая невская вода проглотила записную книжку с сотнями телефонов, адресов, фамилий и имен.

Сашка обтер мокрое лицо ладонью. Сзади выла сирена. Косой снег летел в лобовое стекло. Стрелка спидометра показывала восемьдесят. У Гренадерского моста он вдруг понял — все! Машина неслась прямо на трамвай. Желто-красные вагоны с запотевшими изнутри окнами перекрыли улицу. Господи, какой это маршрут? Хоть знать, о трамвай какого маршрута я разобьюсь! Он давил на тормоз, но это было уже бесполезно. Со скорости восемьдесят… на мокрой снежной каше… Он давил на тормоз, машину разворачивало. Он так и не успел увидеть номер трамвая. Кричала сирена, тонула в Неве записная книжка с маленьким золотым крестиком в боковом кармашке… мама дарила… мама.

На скорости около шестидесяти шестерку боком впечатало в трамвай. Заскрежетал металл, лопнуло и рассыпалось каленое стекло сзади. Зверев сильно ударился головой о боковую стойку. Машину, как гальку, пущенную блинчиком, отшвырнуло вбок, на набережную Карповки. Замелькали справа голые деревья в парке Ботанического сада. Кажется, я еще жив, подумал Зверев. В голове шумело. Он стиснул руки на руле и посмотрел в зеркало — машины наружки двигались, как привязанные. А та, что с мигалкой, чуть приотстала.

Зверев выскочил на Кировский. Здесь было полно машин, светофоров. Пешеходов. Звук сирены приближался. Не уйти, думал Зверев. Не уйти. Не дадут. Он гнал машину в сторону центра, понимал — глупо. Глупо все это. А впереди скопилось стадо автомобилей. Мигала аварийка, суетился на дороге инспектор в черном мокром дождевике.

Рядом вдруг вспыхнула мигалка. Зверев посмотрел налево — два незнакомых опера показывали в опущенные стекла пистолеты. Один что-то кричал, но слов было не разобрать. Не будут они стрелять, подумал Зверев, люди кругом. Не будут. Он резко ударил по тормозам и швырнул машину на тротуар. В подвеске что-то мерзко крякнуло. Машина перескочила через поребрик и поехала по заснеженной траве Александровского сада. Сначала ему показалось — оторвался… Оторвался, в Бога! В душу!

Спустя несколько секунд справа показался серый «жигуленок» наружки. Слева — другой. Навстречу, от метро Горьковская, ехал по газону милицейский УАЗ. Зверев снова затормозил, шестерку резко крутануло на заснеженной траве. Радиатор ударился в ствол дерева… хлынул тосол. Еще через секунду УАЗ протаранил шестерку в изувеченный борт. Молоденький сержант с ошалевшим лицом направил на Зверева автомат.

Сашка откинулся в кресло и прикрыл глаза. Снова ему почудился липкий конфетный запах.

— Ну что, Зверев, отбегался? — весело сказал следак и посмотрел Сашке в глаза. Посмотрел — и веселья в голосе поубавилось. Он взял ручку и придвинул к себе бланк протокола допроса.

— Кстати, как самочувствие? Ты, говорят, в ДТП побывал…

У Сашки сильно болела голова, но показывать свою слабость перед следаком ему не хотелось. Глупо, но не хотелось.

— Нормально, — сказал он.

— Тогда начнем, — буднично произнес следак, посмотрел на часы и вписал в графу «Допрос начат» дату и время: 16 ноября 1991 года. 13 часов 25 минут. Запомни, Зверев! Шестнадцатого ноября ты стал БС. БС — это бывший сотрудник. Вроде бы ничего особенного в этой аббревиатуре и нет… Хотя в слове бывший всегда есть некий печальный оттенок… экс-чемпион… бывшая жена… стреляная гильза… Возможно, звучит горечь. Возможно, ностальгия. Возможно, ничего такого там и нет…

А в словосочетании бывший сотрудник звучит ОТТОРЖЕНИЕ. Все, паря, ты уже не наш! Ты теперь не мент, ты — мусор. Ты больше не товарищ, а гражданин… В нашем случае слово «гражданин» тоже не содержит никакого высокого смысла. Оно тоже отторгает бывшего от мира товарищей. И где-то на задворках памяти слышится избито-привычное: тамбовский волк тебе товарищ. Ты не наш, ты не с нами. Кто не с нами, тот против нас.

Глупость это. Байки. Ночной кошмар… обернувшийся реальностью.

— …так. В соответствии со статьями 150-152 УПК РФ допросил в качестве подозреваемого Зверева Александра Андреевича… Год рождения?

— А ты в паспорт загляни. Там, кажется, написано.

Сашкин паспорт и удостоверение лежали на столе. Следак хмыкнул и раскрыл паспорт.

— Зря ты, Зверев, так себя ведешь.

— Ты мне еще про тридцать восьмую УК [18]расскажи, — ответил Сашка. — А зачем? — ответил следак, бегло заполняя графы протокола. — Ты же человек опытный… сам все понимаешь.

Зверев действительно понимал, как вести себя на допросе. А знаешь ли это ты, читатель? Нет? Ну что ж… подскажем: никогда ничего не признавай. Не знаю. Не помню. Забыл. А лучше всего вообще молчи. Уж коли ты оказался в положении подозреваемого (авторы искренне тебе желают никогда в таковом не оказаться, но уж коли все-таки оказался) — молчи! Не знаю… не помню… забыл.

Свидетель отказаться от дачи показаний не вправе. А подозреваемый — извините… Не знаю. Не помню. Забыл.

Однако, давая этот совет, авторы не убеждены, что он тебе поможет. Опера и следователи умеют создавать такие условия, что ты сломаешься… поверь на слово. И повторим: не попадай ТУДА никогда! Если ты окажешься там, все быстро поймешь сам, но будет поздно. Впрочем, чужой опыт никого ничему не учит.