Михаил Серегин - Когда стреляет мишень

— Я не понимаю, Алеша... — пробормотала она.

— А я не понимаю, как тебе отвечать про твоего главного инструктора. Он что, вас тренирует.., или как?

— Общефизическая подготовка.

— Откуда ты нахваталась таких казарменных терминов?

— А это еще когда я занималась сначала спортивной гимнастикой.., до пятнадцати лет, а потом фехтованием. Я же мастер спорта международного класса.

— По гимнастике или по фехтованию?

— По.., фехтованию. Даже на Олимпиаде была.., почти. Отправили в обоз в последний момент.

Свиридов кивнул и, положив руку на горячее — как и полагается Алой Пантере — бедро девушки, спросил:

— А в ночной клуб что подалась?

— А что мне делать.., большой спорт — это же игра на выживание. Рулетка. Чуть что, и оттирают. И тогда — конец. Если ты становишься невыездной, то можно отправляться на вокзал просить милостыню.

— Понятно, — протянул Влад. — Кто же, в таком случае, может тренировать бывших спортсменок экстра-класса.., ведь у вас много таких?

— Да, в основном. Девчонки из гимнастики, опять же фехтования, есть теннисистки.., пловчихи. Фигуры у всех дай боже, ну там пластика, тренировка... А наш инструктор.., я не знаю, кто он, но говорят, что бывший спецназовец. Спецназ ГРУ, слыхал такое? Или сам работал? Ты ведь много где послужил?

Влад облизнул губы. Конечно, шансов на то, что вот так, глупо, наобум, напролом, он сможет нащупать след Кардинала или выйти на него самого, тем более бессмысленно предполагать, что этот инструктор и есть Кардинал.., но ведь это может оказаться и так.

— Спецназ ГРУ? — переспросил он. — Нет, не работал. Хотя знаком с некоторыми.

— Да? Может, тогда ты знаешь Свиридова?

Владимир поднялся на локте и пристально посмотрел сначала на ровно вздымающуюся высокую грудь Кати, потом статную шею и, наконец, добрался до полуоткрытых ярких губ, еще не остывших от его поцелуев. Губ, которые только что — непостижимо, непонятно! — но назвали его фамилию. Его настоящую и такую гибельную теперь фамилию.

— А где ты слышала это.., о Свиридове?

— Да ну, — покачала она головой, — наш Иван Сергеич только и делает, что читает про него самые разнокалиберные публикации. И нам зачитывает. Значит, ты знаком с ним?

— Что за Иван Сергеич?

— Тихомиров. Наш инструктор. Все уши прожужжал про своего Свиридова.

«Кто такой Тихомиров, не помню такого», — едва не сказал Свиридов, но тут же вспомнил, что он уже не принадлежит самому себе и потому не может говорить от имени Владимира Свиридова.

— Владимир Свиридов умер.

Последнюю фразу он все-таки сказал вслух, и Катя легла на него всем телом и проговорила в самое ухо:

— А вот Тихомиров говорит, что такого не может быть. Свиридов — это его чуть ли не самая любимая тема для разговоров. И еще церковь.

— Церковь? — удивленно спросил Свиридов.

— Ну да.., он удивительно набожный человек. Молится.., странный он, конечно, но специалист.., специалистов такого уровня в Москве можно пересчитать по пальцам. Ты сам увидишь... Налимыч собирается еще чуть-чуть проверить тебя.., потренировать. Хотя, откровенно говоря, то, что он мне наговорил про тебя за минуту.., столько комплиментов, например, про меня он не говорил за все время работы. А я тут уже год. Даже немного больше.

— Вероятно, интересный человек этот ваш Тихомиров, — сказал Влад. — Непременно с ним познакомлюсь.

— Только, пожалуйста... — Голос девушки понизился почти до шепота:

— Только не говори Николаю Алимычу, что я говорила тебе про Тихомирова. Он почему-то не любит, когда про Тихомирова.., вот так.

Влад с готовностью кивнул, отмечая, что девушка, несмотря на свою явную нетрезвость и естественное возбуждение от близости с мужчиной, что-то упорно не желает выпускать из себя.

Недоговаривает.

Ну что ж, это ее право. Право на молчание.

Быть может, напрямую сопряженное с другим правом — правом на жизнь. Не исключено, что, потеряв одно право, она рискует потерять и второе.

— Расскажи, как это тебе удается.., с теми бутылками и стаканом, — проговорила она, — это же, наверно, большая тренировка нужна.

— Ну да, — устало протянул Свиридов, которому уже изрядно прискучила эта стаканнодеструктивная тематика, — сначала на спичках тренировался. Зажимаешь спичку между большим пальцем и мизинцем и ломаешь. Потом между безымянным и большим — и снова ломаешь. На грецких орехах там... А один мой приятель рвал колоду карт. Это еще потруднее будет...

...Катя давно заснула, по-детски свернувшись калачиком, а Свиридов все лежал с широко распахнутыми глазами и смотрел в зеркальный потолок, на который легли тусклые блики ночника, и думал о том, что его уже нет.., несмотря на то что он молод, красив, полон сил и здоровья. Но все равно — его нет. Он — отрезанный ломоть от полновесного пирога жизни.

Той самой жизни, что, невзирая на глубокую ночь, не желала замирать в этом огромном городе и наполняла собой каждую улицу, каждый дом, каждый отсвет фонаря в подмерзшей оттепельной луже и каждую клеточку зависшей над постелями москвичей цепкой дремотной тишины.

«...Как я люблю это страдальческое нытье, — упруго билось в висках Влада... — нытье наедине с собой, способное превратить буквально любого человека, истерика, неудачника, просто болвана — в собственных глазах — в душещипательный аналог байроновского героя. Лишнего человека. По образцу — я особенный, ешьте меня таким, бесчувственные троглодиты».

Рефлексия. Термин, придуманный неудачниками.

...И все-таки он может. Он еще все может исправить. Много раз небытие стояло у его изголовья и манило пальцем, тонким и изящным, как вот у этой молодой красивой самки, раскинувшейся рядом с ним. И всякий раз он говорил себе, что в нем слишком много сил и достоинства, чтобы сдаться на милость победителя.

И вот теперь он, даже не Владимир Свиридов, а просто — человек без лица и имени, без прошлого и, быть может, без будущего, к возрасту Христа — тридцати трем годам — не имеющий в своей жизни ничего, что стоило бы того, чтобы эту жизнь продолжать — цели, увлеченности, любви, — должен сделать то, что не смогли осуществить спецслужбы нескольких государств.

Найти Кардинала.

И все это — ради одной, последней ниточки, на которой он, как кукольный паяц, висит в руках того незримого, что мы зовем богом, жребием или судьбой. Ради Ани.

Уже не его Ани.

— Ну как Катя? — весело спросил Налимыч, глядя на Свиридова весело поблескивающими глазами. — Хорошая кошечка.., пантера, а?

— Ничего, — ответил Влад, — вкусная девчонка.

— А ты что — людоед?

— Блядоед, — в тон руководителю службы безопасности «Центуриона» отозвался Свиридов. — Ну так как, Николай Алимыч, кого приспело время мочить?