Георгий Миронов - Анаконда

А пока Дикая Люся, прозванная так за то, что убивала свои жертвы не просто хладнокровно, но, если это были мужчины, то с особой жестокостью и сладострастием. Наверное, для психиатров тут было бы немало материала для исследования. Возможно, в лице Дикой Люси сейчас ехала на велосипеде по улицам Амстердама не одна докторская диссертация.

Но психиатры на улицах Амстердама в этот предвечерний час не появлялись, и Люся ехала себе и ехала в направлении центра.

Свернув с набережной канала в квартал «красных фонарей», она слезла с велосипеда и повела его перед собой, внимательно глядя на номера домов. Найдя нужный номер, прислонила велосипед к стене дома.

По ее давним наблюдениям, а за последние два года она была в этом городе по заданиям Хозяйки уже пятый раз, велосипед, принайтованный на улице, не привлекая ничьего внимания, может так простоять годы.

Сняла она с велосипеда только насос. Так с насосом в руках и направилась к нужной двери.

Трое моряков, проходившие мимо и с интересом рассматривавшие «товар» в «смотровых», выбирая себе компанию по вкусу, с удивлением увидели белокурую девицу, заглядывавшую в комнаты «амстердамских красоток» с таким же, как у них, интересом. Первая реакция их была и самой простой: «Наверное, лесбиянка, ищет себе парочку для услады». Пустив ей вслед пару сальностей, они весело расхохотались.

Люся презрительно оглянулась на них, покрутила чем-то, им показалось, ключом, на самом деле обычной шпилькой для волос, возле замка, открыла дверь и вошла в пустую «смотровую».

На работу пришла, обрадовались моряки и столпились перед огромным стеклом, делая непристойные жесты и намекая, что если она одна обслужит всю компанию, то неплохо заработает.

Но белокурая девица, не обращая внимания на пикантные предложения, равнодушно повернулась к ним привлекательным задом и погасила свет.

Моряки, разочарованно вздохнув, двинулись дальше на поиски объектов для своего сладострастия.

Люся, зная расположение комнат, типовое для этого квартала, ногой распахнула дверь первой комнаты, нашарив выключатель, включила свет. На огромной, во всю комнатенку, тахте лежал на спине Олегов, а могучая негритянка сидела на нем, ритмично сжимая и разжимая гигантские черные бедра. Она с недоумением обернулась к двери. Олегов смотрел на дверь с ужасом, который остановил даже крик в его горле.

Крик так и не успел вырваться из глотки несостоявшегося бразильского миллионера. Выстрел разнес его череп в крошево. Калибр позволял.

Люся приложила палец к губам, пристально глядя в лицо негритянки, подошла к ней вплотную и с силой ударила насосом, секунду назад выполнившим функции поршневого ружья, по шейным позвонкам. Негритянка вяло скользнула в сторону, обнажив место своего кратковременного союза с гостем. Люся достала из заднего кармана джинсовых шорт складной нож, раскрыла его и одним взмахом перерезала плоть, соединявшую два тела.

Не теряя времени и не тратя его на то, чтобы проверить, мертвы ли клиенты — осечек у нее не бывало, — погасила свет, вышла в «смотровую» и ударом ноги выбила дверь во вторую спальню.

Одно движение руки, и свет зажегся и в этой комнатенке. Композиция, представшая ее глазам, мало отличалась от предыдущей. Только, вероятно, на этот раз сверху был партнер, судя по тому, что он уже успел соскочить с коричневого тела и судорожно шарил в кармане куртки, пытаясь достать свой «магнум». Но на эту попытку ему было отведено слишком мало времени.

Люся уже передернула велосипедным насосом, приспособленным под ружье, и послала крупный заряд дроби в причинное место Йоганна. На этот раз она не поскупилась на контрольный выстрел, который разнес брыластое лицо Йоганна по всей комнате. Четвертый выстрел четырехзарядного «насоса» пришелся в грудь дебелой негритянки. Она умерла в страхе, но без мучений.

Тем временем в овальном зале «Дома Васильчиковых» на Большой Никитской продолжался концерт в честь пятидесятилетия замечательного русского музыканта Вадима Федоровцева.

Волевая, исполненная героики и силы мелодия стремительно и дерзновенно вырывалась из-под ударявших по клавишам стейнвейновского рояля пальцев Вадима Федоровцева.

Тема, звучащая в нежной исповеди скрипки, певучая, с легким, чуть заметным налетом меланхоличности, контрастировала с главной темой, изящно оттеняя ее. Один инструмент дополнял другой, ничуть не поступаясь своим богатством.

«Как жаль, что не смог прилететь Ростропович, — подумала жена Вадима, народная артистка России Надежда Красная, которой предстояло петь во втором, «итальянском» отделении, в том числе ожидаемую многими «Аве, Мария». — У него виолончельная тема была бы не просто драматической, а трагической и непреклонной. Но и у Саши Корнеева сегодня получается почти все».

Рояль ни на миг не смолкал. Он то задавал тон, то аккомпанировал, то вступал в борьбу с другими инструментами, то поддерживал их, то рассыпался раскатистыми пассажами, то интонируя тему, то подхватывая ее.

Знатоки-меломаны замерли в восторге, предвкушая эпизод, предваряющий репризу.

После бурной, полной света и звонкой бодрости разработки вдруг наступила тишина. И в ней, прерываемый лишь короткими вопросительными возгласами струнных, безумолчно звучал рояль. Его отрывистые, четкие фразы были похожи на стук маятника, отсчитывающего секунды, оставшиеся до прихода радостной коды.

Очаровательную перекличку струнных с роялем в третьей части чуть было не прервала трель сотового телефона в сумочке у Бугровой.

Но музыканты справились с неожиданной «вводной», и тонкие пальцы Вадима Федоровцева, многократно поцеловав клавиши стейнвейновского рояля, шутливо дополнили скрипку и виолончель.

— Хозяйка? В Амстердаме все путем.

— Все?

— Да. И сейф у нас, со счета снята вся сумма и переведена на всякий случай на другой цифровой счет. Клиент убыл.

Бугрова молча, не прореагировав словами на сообщение, нажала кнопку «отбой». Чего говорить, когда не о чем говорить? Все идет так, как и должно идти. Она никак не среагировала ни на виновато-просящий и одновременно заранее извиняющийся взгляд мужа, ни на свирепые взгляды соседей. «Ничего, утрутся. А у меня на несколько миллионов долларов больше».

Тем временем на шутливых откликах рояля Федоровцева неожиданно возникла моторная тема струнных, чем-то напомнившая Александру Ивановичу Бугрову пронзительную тему судьбы из Пятой симфонии Бетховена.

На минуту он забыл чувство неловкости от «деловитости» жены. Сколько ни просил ее оставлять телефон дома или в машине, ничего не помогало.

—Не учу тебя руководить правительством? Вот и ты не учи меня руководить институтом. У каждого своя работа, — парировала она.