Юрий Рогоза - Америкен бой

— Нет. Сами как в воду окунутые.

— А Младший сегодня в бар собирался?

— Не знаю. Да я его и не возил никогда. Машина-то у меня так, на извоз. Ящик возьми, ящик отвези, паренька на вокзал закинь… Он-то на «понтиаке» разъезжает.

— Ладно, ступай в камеру. И запомни, про наши отношения — никому, а то удавят. И ментам не вздумай тявкнуть. Завтра я тебя на допрос вызову, ты мне все как сегодня расскажешь. Ты в этом гараже на работе числишься?

— Ну, по договору…

— Бумажка есть?

— Какая?

— Договор, мать твою!

— Есть где-то… А что?

— Кто тебя послал с этой троицей ездить?

— Бугор. Меньшиков. Да ты его знаешь…

— Знаю. Ступай в камеру. Сейчас у меня времени нет, а завтра отпущу.

Костик явно повеселел, но перспектива камеры его несколько расстраивала:

— Железяк, отпусти сегодня, а? Там в камере тараканы здоровущие, а я их терпеть не могу. Отпусти, а?

— Конвой! — крикнул Железяка, на Костика ни малейшего внимания не обращая. — Этого в камеру, другого ко мне. Только побыстрей, сержант…

Железяка глянул на часы. Время пожимало. Было самое начало десятого. Он лихорадочно закурил опять и посетовал на себя за то, что так долго возился с Костиком. Быстрее надо было, быстрее.

Чутье подсказывало ему, что времени на поимку убийц у него в обрез. Сегодняшний вечер мог стать точкой, в которой они могли бы встретиться. А он уходил, ускользал…

Наконец, привели второго. Тот развязно уселся на стул и вытянул ноги. Только что на пол не сплюнул. Его уже идентифицировали, и шел он сразу по трем статьям. Он это знал или догадывался, поэтому к разговору был явно не расположен.

Такого типа штрихи, как этот, Железяку раздражали и ему было тяжело с ними разговаривать. Тупые и наглые, они демонстрировали свой гонор, и только.

— Тебя как звать-то, болезный? — спросил лейтенант. Блатной без выражения посмотрел на него и отвел

в молчании глаза.

— Эх, — искренне пожалел лейтенант;—Не я тебя брал. А то бы ты со мной повежливей был. Ну да и сейчас не поздно…

Они были одни в комнате, довольно тускло освещенной электрическим светом. Свет казался особенно тусклым из-за вечернего освещения, все еще проникавшего в окна.

— Называть я тебя буду — Сопля, — отрезал Мухин. — И пусть я сдохну, если отныне это не будет твоим именем и среди блатных.

Железяка знал, что говорил. Отныне со всеми другими уголовниками он будет поминать его под этой кличкой, говорить, что «перекрестил», и те; падкие на простенькую драматургию рассказа, будут пересказывать его, как шутку. А этот вот навсегда станет Соплей.

— Зырь по окружности, Сопля, — продолжил Мухин. — Тебя не беспокоит, что никто твои показания записывать не собирается? Оглянись, оглянись…

— Чего это? — Сопля огляделся и сел прямее.

— Потому что они никому на фиг не нужны. Ты и так этапом пойдешь, хоть как распоследняя шестерка ничего не знаешь и знать не можешь. Пошел отсюда.

— Чего это? — блатной совсем потерял лицо и сел уже совершенно нормально. Он понимал, что ему чем-то угрожают, но чем — сообразить пе мог и оттого боялся еще сильней. — Ты чего?

— Ладно, быстро рассказывай, как дело на крыше было и вали отсюда в камеру. Я спешу.

— Да я там вообще ни при чем! — заблажил блатной. — Косой думал, что этот бугай знает, кто Близнецов мочит…

— А откуда Косой это взял?

— Не знаю… — протянул Сопля и напряг свой неширокий лоб. Видимо ему именно сейчас пришла в голову мысль, что Косой чего-то там напутал.

— Ладно, дальше что?

— А этот калека как хватит Блантера по маковке, тот и с копыт долой. Помер, наверное…

— Ну, не помер, но в коме, — поправил Железяка.

— Во-во, там, — легко согласился блатной. — А бугай как захохочет! «Что, — кричит. — Сволочи, зашевелились? Значит, достал он вас!»

Железяка напрягся, но вида не подал. Сопля сказал не «они», а «он». Вернее, так сказал Семенов.

— Косой пистолет выхватил, а этот хохочет и кричит: «Стрельни, стрельни! А только он к каждому из вас в дом придет и всех попишет!..» Я испугался и убежал. Чего дальше было, не знаю.

— Ладно, не егози. Как они с крыши полетели?

— Я тут ни при чем! Мы вообще пришли к нему только по-человечески спросить, кто наших людей мочит. А он Блантера по маковке…

— Это мы слышали. Почему они вместе загремели? Ведь Косой его одного столкнуть хотел?

— Ага! Столкнешь его! Кулачищи — во! Что твой чайник. Он как рукой загреб… А больше я не видел ничего.

— Значит, на тот свет Косого с собой прибрал, — резюмировал лейтенант. — Вспоминай, Сопля, что он еще говорил?

— Что-что? Да ничего. Все талдычил, что-де не жить вам. К каждому, говорил, сам придет и порешит люто. Еще кричал, что не взять нам их…

— Кого их?

— Ну, их. Так и кричал: «Не взять вам нас!» И Блантера по маковке…

— Все, ступай. Конвой!

— Эта, слушай, не Сопля я…

— Сопля, Сопля, — отмахнулся Железяка. — На стул надо садиться правильно. Все, не томи… Уведите его!

Блатной еще хотел что-то сказать, но конвойными был вытолкан.

Железяка сел за стол и сцепил руки на лбу.

Неужели он был один? Никак не могло такого быть. Но ведь никто никогда и не видел никого другого. Везде видели одного.

А Семенов был не просто в курсе, он эту акцию поддерживал, если не инициировал. Какие у него были причины мстить Близнецам? На чем они вообще могли пересечься?

— Так, теперь самое главное и немедленно: запросить списки сослуживцев Семенова. Если инициатор действительно он, то вполне мог обратиться к кому-нибудь из своих. И только к кому-нибудь из своих. Потому что нанять такого киллера калека, скромно клепающий на какой-то нищий кооператив, не мог. Да и вообще, в городе мало у кого могло хватить денег на то, чтобы нанять такого профессионала.

Но повод, повод? Надо еще узнать, чем Семенов тут занимался, кроме своих заклепок. А вдруг это?.. И с кем поддерживал отношения. Соседи утверждают, что был нелюдим. Значит, тут работы немного.

А. время приближалось к половине одиннадцатого.

Железяка сорвался и почти бегом ринулся по лестнице в приемную полковника. Тот не наврал. Как и обещал, был на месте.

К этому времени в валютный бар на шестом этаже отеля стали стекаться посетители. Вечером — всех живущих в гостинице предупреждали специально при приезде — в городе было… Ну, не то чтобы опасно или неспокойно, но вечером в городе появляться особенно не следовало. Строго говоря, там и нечего было делать: прилично освещалась только одна центральная улица и часть бульвара. Там было несколько кафе и ресторанов, но настоящую охрану все-таки могли обеспечить только традиционные методы. Мздоимцы-швейцары, продажные милиционеры, коррумпированная администрация, как это ни странно, но все они гарантировали относительное спокойствие. Никто из обеспечивающих порядок, а также из тех, кто его нарушал, не были заинтересованы в том, чтобы в гостинице было неспокойно. Поэтому принимались самые строгие меры против возможного проникновения в пределы гостиницы любых неизвестных личностей. Граждане, попробовавшие посетить в гостинице своих друзей или родственников, подвергались жесточайшему паспортному контролю, и бдительно охраняемые швейцарами двери чем-то напоминали демаркационную линию. К одиннадцати часам вечера расторопные горничные, имеющие на руках списки гостей, шустро прочесывали номера, холлы и бары, дабы выдворить нормальных людей.