Богдан Сушинский - Батарея

– Передайте командирам полка и дивизии, что в районе булдынского пруда оборона у них выстроена совершенно бездарно. А еще передайте, что весь этот «королевский кошмар», который я устроил этой ночью, можно считать проверкой на боеспособность вашей 15-й дивизии. Так вот, я разочарован: придется доложить Антонеску, что боеспособность эта равна нулю.

– Здесь – полковник Гросул! – послышался в наушниках яростный крик офицера, который вырвал микрофон у младшего лейтенанта. – Кто вы такой?! Я не верю, что вы – лейтенант Ботушану!

– Я кто вам сказал, что я лейтенант Ботушану? – медленно, спокойно спросил комбат, стараясь как можно правильнее произносить молдавские слова. – Кто посмел? Никакого лейтенанта здесь нет. Вы имеете честь говорить с капитаном Гродовым, командиром береговой батареи, тем самым Черным Комиссаром, который в июне – июле был комендантом «румынского плацдарма» на западном берегу Дуная.

– С Черным Комиссаром?!

– Ну да! Что это вы так разволновались, полковник?

– Это действительно вы?..

– Какой же вы, ей-богу, недоверчивый…

– … То знайте, что мы повесим вас, живого или мертвого, на центральной площади Одессы. Вы слышали: живого или мертвого!

– Это еще когда будет и будет ли вообще. А следующей ночью я совершу еще один рейд, у этого же пруда, но теперь уже в рамках операции «Королевский кошмар», название которой станет и названием моего трофейного броневика. Кстати, не подскажете, как мне напрямую связаться с маршалом Антонеску? Хочу высказаться по поводу боеспособности его, извините за выражение, армии.

Он погружался в черноту ночного штиля и выходил из нее, чувствуя себя существом, живущим в море и… благодаря морю. Его крепкое мускулистое тело истосковалось по таким мощным движениям, по стихии, которая способна дарить свободу силы и духа; по простору, не ограниченному ни стенами казематов, ни линиями окопов…

У войны, оказывается, существовали свои законы, у лета – свои. После некоторого похолодания вода в море вновь по-настоящему прогрелась, и теперь небольшие извилистые пляжи, врезающиеся своими каменистыми овалами то в море, то в нетронутую, первозданную степь, представали тем последним, что осталось от мирного бытия этого бредящего миражами вечности края.

Выставив из бойцов охранного взвода дальние заставы, а также отправив на шлюпке в сторону лимана морскую разведку, Гродов позволил батарее устроить себе первое со времен боевых действий в Восточном секторе вечернее купание. Да, при этом он категорически запретил какие-либо выкрики и вообще всякое проявление ребячества, поскольку ночью голоса с моря слышны довольно далеко; того и гляди, накличешь любопытство вражеских артиллеристов. Тем не менее бойцы были признательны ему за это «поощрение морем», за подаренный осколок мирной жизни.

Увлекшись, Дмитрий все дальше уходил в море, смещаясь при этом в сторону лимана. Опомнился, лишь когда услышал позади себя пронзительный, хотя и слегка приглушенный свист.

– Ты, Мищенко? – спросил капитан, увидев скользящую неподалеку тень рейдерской шлюпки.

– Я, товарищ комбат, – последовал ответ мичмана, направившего лодку навстречу капитану. – Мы подобрали на берегу сержанта Жодина и Женьку Юраша. Третий разведчик, старший краснофлотец Коробов, судя по всему, погиб в перестрелке, прикрывая отход.

– Почему считаете, что он погиб, Жодин?

– Видел, как на холме, прямо рядом с ним, взорвалась граната. Вслед за взрывом на возвышенность ворвались румыны.

– Почти убедительно, – мрачно признал Гродов. Он хотел еще что-то сказать, однако мина с воем вонзилась в прибрежную гальку, вулканически извергнув после себя султан из воды и камней. Вторая взорвалась уже в нескольких метрах от берега, но Гродов сразу же понял: это еще не вилка, которую третьим снарядом надлежит переполовинить, накрывая цель. Просто пока что стреляют на шум. И не ошибся: третью минометчики положили неподалеку от командного пункта батареи. Но и туда мина была послана случайно.

Рассчитанная на четверых шлюпка уже была наполнена, поэтому комбат просто ухватился рукой за свисавшую с кормы причальную цепь и приказал гребцам ускоренным темпом идти к причалу, на котором осталась его одежда.

– Но ты докладывай, сержант, докладывай, – подбодрил он Жодина. – Командир, он ведь и за кормой командир.

– На восточном берегу лимана и за Сычавкой усиленно накапливается пехота, которую подбрасывают сюда на машинах. По нашим прикидкам, не менее двух десятков машин уже рассредоточены между берегом моря и дамбой. Сколько там солдат, сказать трудно, но, полагаю, не менее двух батальонов румын наберется.

– И, наверное, до роты немцев, – добавил юнга. – Я слышал немецкую речь. В самом селе и за ним, у Николаевской дороги.

– Вот кто у нас настоящий разведчик, – похвалил мальчишку Гродов. – Давно пора представить к медали, да все некогда было. Сегодня же усажу писаря батарейного за наградную бумагу.

– Надо бы на рассвете открыть огонь по скоплению противника, товарищ капитан, – предложил сержант.

– Если бить по селу, жителей местных перебьем. А начнем бить по окрестностям, румыны и немцы тут же расползутся по степи как тараканы. Только снаряды зазря истратим, которых и так становится все меньше. Поэтому применим тот же метод, который использовали во время боя за булдынскую дамбу: дадим им втянуться на всю длину этой почти полуторакилометровой перемычки и тогда уже по-настоящему, по-одесски поговорим с ними «за жизнь».

Растерев тело полотенцем, Гродов быстро оделся и, войдя на командный пункт, попросил связать его с полковником Осиповым. Когда командир морских пехотинцев взял трубку, капитан начал извиняться, однако в ответ услышал добродушно-заинтригованное:

– Что, опять какую-то каверзу в отношении противника задумал, комбат?

– Причем весьма-а поучительную.

– Тогда чего извиняешься? Выкладывай.

Вкратце изложив ему данные разведки, а также план операции «Дамба», он попросил полковника, чтобы тот распорядился по поводу совместного проведения ее с подразделениями, расположенными на западном берегу лимана, у Николаевской дороги.

– Не волнуйся, распоряжусь, – успокоил его полковник. – Ты же знаешь, что к твоей батарее мои пехотинцы относятся с трепетом.

– Так вот, мне побольше бы сейчас этих самых «трепетных» штыков. Сколько сумеете выделить от щедрот своих командирских?

– Считай, что рота краснофлотцев и рота ополченцев, которые прикрывают сейчас правобережье в районе перемычки, на ближайшие двое суток находятся в твоем подчинении.

– Солидно. Две роты – это стоит уважения.

К четырем утра Гродов уже был на батарейном наблюдательном пункте, обустроенном на прибрежной возвышенности, в каменистом склоне которой образовалась небольшая пещера, где можно было укрываться во время артобстрела или нападения авиации. Вместе с ним находились отделение бойцов из взвода охраны и отделение разведки, которые становились последним резервом капитана в случае истощения румынами передовой линии обороны.