Леонид Влодавец - Московский бенефис

— Да отпустит вам Господь грехи ваши, как отпускаю вам их я, дети мои!

Я решил, что, наверно, можно попробовать самому, без приказа, прочесть «Патер ностер» сорок раз. Не торопясь, чтобы Господь все хорошо расслышал и понял, что я по-настоящему каюсь, а не прикидываюсь. Поэтому после каждой молитвы надо обязательно говорить: «Меа кулпа, деус!» — может быть, даже три раза подряд, а потом начинать молитву сызнова.

Так я и сделал. Я стал читать «Патер ностер» во весь голос, смотря прямо на распятого Иисуса. Прочел в первый раз, трижды перекрестился, трижды произнес: «Меа кулпа!» — и еще раз трижды наложил на себя крест, а потом начал снова. Пить мне захотелось уже после пятого раза. В горле пересохло, и я уже не мог как следует читать молитву. Хотелось попить водички, прежде чем продолжить, но за водой надо было с чем-то идти. Я почему-то подумал, что если взять из алтаря большую чашу, то Господь сделает воду святой и она поможет мне очиститься от грехов.

Когда я взял чашу в руку, в ней что-то брякнуло.

Заглянув в чашу, я увидел перстень из желтого металла, может, из золота, а может, из меди — это белые умеют отличать одно от другого. Такие штуки я видел у белых не раз. И сеньор Альварес, и донья Маргарита носили их. Были перстни и у капитана О'Брайена. Я не знал, зачем нужно их надевать, но все же решил попробовать. Перстень был не очень большой и даже смог удержаться на моем среднем пальце. Я посмотрел на него повнимательней и заметил, что на верху его, на бляшке с ободком, выдавлена какая-то черточка. И больше ничего. На перстнях, что я видел раньше, было куда больше всякого. И черепа, и цветочки, и завитушечки. А тут — только черточка, похожая на узкую коробочку, если смотреть на нее сверху, когда она поставлена на ребро. И больше ничего.

Но все равно смотреть на перстень было приятно. Я даже пожалел, что не могу его носить, потому что я черный, а черным перстни носить нельзя. Нам вообще много чего нельзя из того, что можно белым. Потому что наш предок Хам насмеялся над своим пьяным отцом. Вот свинья! Но тут я вспомнил, что собирался искать воду, и пошел с чашей на кухню.

Проходя через комнату, где храпели донья Мерседес с Роситой, я старался не глядеть в их сторону, потому что простыня с них свалилась, и они лежали совсем голые, белые, красивые… Мне сразу начало вспоминаться, как и что было ночью, а это был грех. Я помню, что падре Хуан говорил, что если кто-то грешил с женщиной в мыслях, то это все равно как если кто-то грешил по-настоящему. А я еще не все грехи отмолил и не во всем покаялся, а уже опять грешить начинаю.

Поскольку в спальне были зеркала, то голые тетки все время лезли мне на глаза. В конце концов, я решил закрыть глаза, но налетел боком на столик, толкнул его и ойкнул от боли. Столик не упал, но на его лакированной крышке стояла та самая деревянная резная коробка, которую я выловил из воды и где лежала бумага, что прятали от О'Брайена, будучи у него на корабле, донья Мерседес и Росита. Когда я толкнул столик, коробка скользнула по крышке и слетела на пол. Она сильно ударилась о паркет, и от нее с треском отвалилась какая-то планка. Получилось громко, как выстрел. Донья Мерседес и Росита аж подскочили и ухватились за пистолеты, которые с вечера были разложены по столам и стульям.

— Ах ты, поросенок! — сердито сказала донья. — Чего тебе не спится? Куда ты пошел с чашей для святых даров, богохульник?! Ты что, хочешь гореть в аду?

Именно этого я и не хотел, а потому сказал:

— Я хотел попросить у Господа прощения за то, что мы с вами грешили…

— И для этого ты залез в алтарь и утащил оттуда чашу? Зачем она тебе понадобилась?!

— Я думал, что если прочту сорок раз «Патер ностер», то Господь простит мне грехи… — ответил я, хлопая глазами. — А когда прочел пять раз, захотел пить. Я подумал, что если налить простой воды в святую чашу, то она станет святой…

— Боже, — вскричала Росита, — он разбил вашу шкатулку, сеньора!

Они подскочили к столику и подняли с пола шкатулку с отвалившейся деревяшкой.

— А об этом тайнике я не знала… — пробормотала донья, вынимая из обнаруженной пустоты какую-то тряпочку. Когда она развернула тряпицу, мы увидели точно такой перстень, как тот, что был у меня на руке. С черточкой. Только на том, что я нашел в чаше, черточка была утоплена в металл, а тут, наоборот, выпуклая.

— Смотрите! — вскричала Росита. — Наш черномазик уже лазил туда! Он нацепил перстень на руку.

— Дай сюда! — приказала донья. — И живее!

— Я нашел его в чаше, сеньора… — пробормотал я. — Он там лежал… Донья положила оба перстенька рядом.

— На них одинаковый знак, сеньора, — сказал я.

— Помолчи, без тебя вижу! Это, наверно, римская цифра I, только без поперечных черточек. Одна выпуклая, другая вдавленная. Наверно, это что-то должно значить… Может быть, когда-то два человека, встречаясь, узнавали друг друга по этим перстням и, чтобы проверить, соединяли выпуклое с вогнутым… Ай!

Едва донья соединила выпуклую черточку с вогнутой и сдвинула перстни впритык, как блеснуло что-то синее, и донья, вскрикнув от боли и вся дернувшись, отбросила перстни.

— Это было похоже на молнию… — лязгая зубами, произнесла Росита. — Правда, донья Мерседес?

— Меня словно бы ударили бичом, — пробормотала та. — Или дернули арканом… Ни на что не похоже: и ожог, и холод, и боль, какой-то удар изнутри.

— Надо положить их обратно в дароносицу, — посоветовала Росита, — и больше не трогать. Не нажить бы нам беды с этими перстеньками…

— Может быть, и так… — соглашаясь, кивнула донья, а затем сказала: — Ну-ка, Мануэль, надень перстень на палец.

— Я боюсь, сеньора. Может, в нем прячется дьявол…

— Надень! Ты же надевал вот этот с вогнутой палочкой, и ничего с тобой не случилось. А я надену вот этот, с выпуклой… Ну и сейчас ничего не случилось, как видишь. А теперь попробуем соединить.

Донья потянулась к моему пальцу с перстеньком, я отвернулся и глянул на Роситу, которая вообще закрыла глаза. Донья пальцами придавила мою ладонь к столику и, перекрестившись правой рукой, на которой не было перстня, вновь соединила черточки… Трах! Что-то вспыхнуло у меня перед глазами, какая-то странная фигура, похожая на золотистую сверкающую змею, мелькнула не то наяву, не то во сне, и я ощутил, что меня куда-то уносит, будто я пылинка или пушинка. Еще я увидел, как бы во сне, что донья Мерседес улетает от меня в какое-то черное небо или пропасть. Мне стало страшно, и я закричал: «Господи, помилуй!» Ощущение того, что меня уносит, не прошло, но теперь я увидел, как донья Мерседес со страшной силой, будто ядро из пушки, несется на меня, или наоборот, я лечу ей навстречу, а может даже, оба вместе…

Я зажмурился, ожидая столкновения, и что-то произошло…