Леонид Влодавец - Московский бенефис

Вождь медленно шел к своему племени, перешагивая через трупы воинов, сраженных картечными залпами. Он хотел умереть со своим народом.

— А мы быстро стреляем, верно, сеньора? — спросила Росита, прочищая ствол банником. Я не ответила. Пальник опять прижался к затравке, зашипел порох, грохнуло, и очередное ядро врезалось в переполненную людьми пирогу, уже отошедшую от берега. Ни жалости, ни злобы у меня не было.

Пушки от частой стрельбы раскалились, и нам пришлось остановиться.

Воспользовавшись этим, лодки, оставшиеся у берега, заторопились к выходу из бухты. На берегу остались вождь и десятка два женщин с детьми. Должно быть, их мужья были убиты, и никто не мог помочь им найти место в пирогах. Остались также пленные европейцы, которые при обстреле бросились наземь и не пострадали от ядер. Они сумели под шумок освободиться от пут и теперь подходили к вождю, который выставил вперед копье и намеревался дорого продать свою жизнь. Белые были безоружны. Но их было пятеро. Вряд ли вождь сумел бы справиться с ними, но тут женщины, схватив валявшиеся на песке копья и дубины убитых воинов, встали рядом со своим вождем и двинулись на пиратов. Теперь уже участь белых показалась мне незавидной, и они тоже вовремя поняли, что им грозит, потому что бегом ринулись к замку. Заметно

выделявшийся среди них толстяк на бегу размахивал грязной рубахой, как белымфлагом.

— Христиане! — завопил толстяк, подбежав к воротам нашего замка. — Не дайте погубить наши души нехристям!

— Вы погубили свою душу еще тогда, когда занялись пиратством, — заметила я.

— Мы готовы отдаться в руки правосудия! Мы безоружны, сеньор! — Белые подбежали к воротам, а вождь со своими воительницами остановился шагах в пятидесяти от них, у рва, напротив угловой башни.

— Ну что, — спросила я у Мануэля, — может быть, пустим их сюда?

— Вчера вы штурмовали эти ворота, — сказала я назидательно. — А сегодня ищете в замке спасения. Могу ли я верить в ваше раскаяние?

Толстяк, сняв пробитую и прожженную в нескольких местах шляпу, торжественно заявил:

— Сеньор, мы пираты, — но тех, кому обязаны жизнью, мы не подводим…

Почему-то я ему поверила. Мы с Роситой и Мануэлем опустили подъемный мост и открыли ворота.

— Альберто де Карриага! — представился тот, что вел все переговоры. — Держу пари, что сейчас вы сомневаетесь, не рано ли нам поверили, да?

— Сомневаюсь, но все же надеюсь, что совесть ваша не позволит вам отплатить нам злом за доброту…

— Сеньора, — сказал де Карриага, разглядев меня получше. — Позвольте нам принести клятву на верность вашему дому! Эй, вы, бездельники, встаньте на одно колено и подымите правую руку. После того, как я скажу: «Я, Альберто де Карриага…» — каждый из вас произнесет свое имя, а потом будет повторять за мной все слова… Понятно?! Хоть я и лишен сана, но все-таки был когда-то падре!

Карриага опустился на колено рядом с остальными, поднял вверх правую руку и громко произнес:

— Я, Альберто де Карриага…

— Я, Хесус Бартоломее… — сказал мулат с серьгой.

— Я, Педро Лопес… — сказал мрачноватый детина с простодушными глазами и руками палача.

— Я, Альфонсо Диас… — сообщил юноша, похожий на девушку.

— Я, Леон Санчес… — буркнул громила с опаленной бородой.

— …клянусь всемогущим Богом и пресвятой Девой Марией, святой апостольской католической церковью, родной матерью и отцом, детьми, которые уже родились и которым предстоит родиться, что ни под каким видом, ни при какой угрозе и ни под страхом даже самой смерти не откажусь от защиты спасительницы нашей доньи Мерседес-Консуэлы де Костелло де Оро, ее дома, чад и домочадцев! А если я отрешусь от своей клятвы, то да поразит меня проклятье Божье, сожрет геенна огненная и да умру я позорно и бесчестно от руки Всевышнего! Амен.

Разбойники повторяли слова клятвы, а я напряженно разглядывала их лица. Я все хотела уловить иронию, нечто фальшивое, неискреннее… Но лица их не выражали ничего, кроме усталости…

— Ну что ж, сеньоры, — сказала я не без издевки, — да поможет вам Господь вернуться к честной жизни!

Карриага усмехнулся. Это была горькая усмешка человека, который понимает, насколько трудно ему заслужить небесное прощение…

До самого вечера мы занимались похоронными делами. Со стены было видно, что индианки, предводительствуемые вождем, собирают с поля битвы своих погибших соплеменников и уносят их за реку. Под вечер ни одного мертвеца ни на берегу, ни под стенами замка не было. В это же время мы проводили в последний путь моего несчастного кузена, схоронив его во дворе замка. Карриага, надев облачение падре, немного волновался, но вел службу безукоризненно. Я молила Бога отпустить все прегрешения Рамону, но понимала, что такую бездну грехов ему не простят ни в коем случае.

Расстроенная похоронами Рамона, я долго мучилась бессонницей и смогла заснуть лишь под утро. Однако поспать вволю мне не удалось. Незадолго до рассвета прибежал Мануэль, который, видимо, вообще не знал, что такое усталость, и закричал:

— Сеньора! Сеньора! Проснитесь!

— Чего тебе? — пробормотала я, не открывая глаз.

— На стену, на стену надо! — Мануэль тащил меня с такой силой, что я вынуждена была ему повиноваться. Он заставил меня подняться на крепость и показал рукой в сторону бухты. На темном фоне скал и воды неясно рисовалось что-то мрачное, большое…

— Это корабль, сеньора! Он уже вошел в бухту…

— Черт побери! — сказала я. — Будет нам покой или нет?! Каждый день кого-нибудь нелегкая приносит. То корабль, то индейцы, то опять корабль…

На стену поднялся Карриага, одетый в дворянское платье, которое ему все-таки шло больше, чем ряса священника.

— Чудная посудина, — покачал головой он» — Не пойму я, что они там вытворяют…

— Вам тоже так показалось? — воскликнула я. — Мне, глупой женщине, ничего не смыслящей в морском деле, все кажется странным. А как вы находите этот корабль?..

Карриага глянул, посмотрел внимательно на судно и прохрипел преспокойным голосом:

— Сеньора, поверьте старому моряку, капитан этой посудины, по-моему, вдрызг пьян. Только осел, войдя в такую бухту, не отдаст якоря сразу же. Да и влезать в эту щель, которая здесь заменяет пролив, не убрав хотя бы половину парусов… похоже на сумасшествие… Впрочем, я бы сошел с ума, если бы был на борту этой лоханки. Когда мы сюда пролезали на нашей, царствие ей небесное, я и то все время зажмуривался, хотя и ветер был послабее, и парусов у нас не стояло никаких, кроме блинда и косого бизаня…

— Как вы думаете, почему он не отдает якоря?

— Ума не приложу. Либо все пьяны, либо сошли с ума… Дрейфовать в бухте, где совсем мало места, к тому же на всех парусах… Ничем это объяснить нельзя, кроме…