Леонид Влодавец - Московский бенефис

Достаточно вовремя я привез из Испании своего сына, воспитывавшегося в монастыре Эспириту-Санто, поскольку этот рыжий, веснушчатый Педди не умел говорить ни на каком языке, кроме испанского, да к тому же был обречен на монашескую рясу. Меня это не устраивало. За полторы тысячи песо я вызволил его из лап монахов и привез в Англию. Здесь он научился говорить по-английски, но ирландскому языку я его учить не стал, так как чертовски хотел, чтобы мой наследник числился англичанином. В 1665 году я ушел в отставку, поскольку назревавшая война с голландцами меня мало устраивала. До этого я одним из первых во флоте присягнул Стюартам, вернулся в лоно католической церкви и от всех получил прощение и отпущение грехов. В семьдесят четвертом году, когда Нью-Амстердам вновь стал Нью-Йорком, я послал туда своего сына, дабы он смог основать там дело. Пат оказался весьма способным к коммерции и приумножил выделенные ему на торговлю с ирокезами деньги. Я послал его туда вовремя! Семь его факторий на побережье — это неплохо. Когда он получит в наследство три моих суконных мануфактуры, двадцать пять лавок, ссудную контору и еще кое-какие мелочи, я думаю, он найдет им нужное применение. Когда три дня назад в Лондон прибыл под видом простолюдина русский принц или герцог, которого, кажется, зовут Питер (вот уж не думал, что у татар христианские имена!), мой отпрыск подбросил мне мысль установить связи с Московской компанией… Герцог московитов, кажется, собирается строить корабли, лить пушки, с кем-то воевать, а для всего этого ему может понадобиться разная дребедень. Есть возможность подзаработать не меньше, чем в Вест-Индии!

Впрочем, навряд ли я успею всем этим заняться. Сын мой уже не юноша, ему за сорок, он, я полагаю, справится с этими делами лучше, чем я… Умирать тоже нужно вовремя…

В одном лишь я могу упрекнуть себя — я не сумел сохранить те четыре таинственных перстенька, которые могут дать мне такую силу и власть, какой позавидовали бы все короли мира Первый из них достался мне задолго до всех остальных, полученных мною после поимки Мерседес. Тогда я еще не знал о них ничего.

Дело было после одной из неудачных экспедиций в поисках таинственной золотой страны Эльдорадо, которую я предпринял, будучи совсем молодым офицером на испанском корабле, которым командовал сеньор Гильермо Безносый. Это был странный человек, все время выбиравший между честной жизнью и пиратством, а потому не преуспевший ни в том, ни в другом. Ему не стоило вообще ввязываться в авантюры, ибо для них он был слишком прямодушен и благочестив. Но для честной службы Его Католическому Величеству он был слишком романтичен и не любил рутины, субординации, порядка… Он хотел разбогатеть, но при этом остаться с чистыми руками. Если для меня, человека практического склада, богатство было целью, а поиски — средством, то для него все было наоборот. К сожалению, об этом я узнал лишь после того, как ввязался в безумно опасное, но совершенно бессмысленное путешествие к верховьям Ориноко на гребном баркасе.

Нас было тридцать человек, половина из которых была готова зарезать другую половину, дабы удвоить свою долю добычи. Сеньор Безносый набирал свою команду по самым мрачным притонам Испанской Вест-Индии, не брезгуя ссыльными и каторжниками. Он хотел сделать их счастливыми. Дон Кихот Ламанчский, не правда ли?

Когда немалая часть наших людей отдала Богу душу от лихорадки, укусов змей и пауков, а двоими даже полакомились кайманы, те, у кого хватило здравого смысла не соваться дальше в этот «зеленый ад», попросту угнали баркас, бросив нас четверых на берегу этой сумасшедшей реки на съедение москитам и прочей дряни. Не знаю, добрались ли они до устья, где нас ожидал корабль, и дождался ли их первый помощник Безносого. Никогда больше в жизни я их не видел, как, впрочем, и этого корабля.

Я вполне понимал тех, кто дезертировал, мне было жаль только, что они не взяли меня с собой, полагая, что я слишком предан Безносому. К тому же именно в этот день, как ни странно, мы решили, что те, кто удрал, оставили с носом самих себя.

Дело в том, что мы нашли недоеденный кем-то труп индейца, на пальце которого был перстень с крестом. Отчего-то Гильермо подумал, что мы почти у цели и Эльдорадо где-то неподалеку. Напрасно я разубеждал его, указывая на то, что перстень с крестом скорее всего снят с какого-нибудь дурака-европейца, подобно нам забравшегося в это чертово место. Сеньор Безносый имел неудержимую фантазию, и потому придумал себе в утешение версию о том, что некие конкистадоры лет сто назад нашли Эльдорадо и устроились там на постоянное жительство.

Те двое ребят, что оставались с нами, поверили, потому что это был сладкий миф, который застилал им глаза и заставлял надеяться на то, на что надеяться не следовало. Оба они умерли после того, как еще месяц пробирались вместе с нами все дальше к верховьям, хотя никто, разумеется, не знал, где эти верховья находятся.

После того, как мы с Безносым остались вдвоем, он наконец-то подумал, что кое в чем ошибся. Мы забрались уже так далеко, что выбираться было поздно. Видимо, сеньор Гильермо до того переживал свою ошибку, что однажды ночью взял и повесился, предоставив мне самому решать, что делать дальше. Уже за это я ему благодарен. На память о нем я взял перстенек с крестом, который надел на безымянный палец левой руки.

Не знаю почему, но я продолжил путь вверх по реке, то есть полез в горы. Дело в том, что Ориноко — река очень странная. Она сперва течет с востока на запад, потом поворачивает под 90ё и течет с юга на север, и наконец, сделав еще один поворот на 8 румбов, течет с запада на восток, к океану. Мы, естественно, начиная от устья, прошли все в обратном порядке, то есть сперва плыли с востока на запад, потом — с севера на юг, и наконец — с запада на восток. В моем полубредовом сознании мелькнула мысль, что к океану я выйду быстрее, если полезу дальше в горы.

Не помню точно, где я упал замертво. Жаль, что я не смог отметить эту точку на карте и с гордостью показать: «Вот, джентльмены, это то самое место, где я первый раз умер!» Да, там я должен был умереть и быть сожранным грифами, червями и прочими любителями падали. Но меня не съели даже индейцы, наткнувшиеся на мой обтянутый кожей и обрывками одежды скелет, в котором по непонятному недоразумению еще билось сердце. Возможно, они не питались человечиной вообще, а возможно — не сочли меня аппетитным. Мяса на мне, повторяю, практически не было.

Все формальности, связанные с принятием в индейское племя, я тоже не запомнил. Не сохранилось в моей памяти и то, сколько дней я провалялся в индейской хижине под наблюдением старухи-знахарки. Остались в памяти только несколько последних дней, когда я уже начал осознавать, что жив и выздоравливаю.