Андрей Воронин - Формула смерти

– Плохо, совсем себя не жалеете.

– А чего жалеть? Дурак я старый, меня провели как мальчишку.

– Этого и следовало ожидать.

– Ты знал, что будет именно так?

– Не знал, но мог предположить.

– А если мог, то почему не предупредил?

– Не был уверен. Я же говорил, что активизировались профессионалы. Кто-то среди ваших, генерал, их информирует, и они знают почти о каждом вашем шаге. Может, вы сейчас сидите у меня, а им и это известно.

– Вот это невозможно, – резко бросил Потапчук, уже начиная злиться. Да и связи между Смоленским и Комовым не существует.

– Почему вы так думаете?

– Действовали разные люди. Да о тебе и не знает никто, кроме меня.

– Они-то знают о моем существовании, пару раз я чувствовал, что за мной следят. Тогда мне показалось, что это ваши люди. Сейчас понимаю – это они.

– Кто – они?

Глеб передернул плечами, сделал глоток дымящегося кофе.

– Они, генерал.

– Ты о них говоришь, как о неких инопланетянах, словно они не люди, словно они не могут ошибаться. Словно у них рассчитан каждый шаг.

– Может, и не каждый, но действуют они по расчету, а не по наитию.

– Тогда опустить крылышки и сидеть?

– Нет, – твердо сказал Глеб, – действовать надо по наитию. Только подобное поведение может сбить их с толку, заставит сделать неверный шаг. А тогда…

– И как же?..

– Я чувствую, что убийство Комова все-таки как-то связано со смертью Смоленского, и надо искать, кому мог академик передать то, что хотел на время скрыть.

– Я не уверен, что связь существует, – на лбу у Потапчука вновь выступили бисеринки пота. Глеб это заметил.

– Вам, Федор Филиппович, следует успокоиться.

– Стар я уже стал, нервы ни к черту, сдают на каждом повороте.

– Что говорит начальство?

– Ничего оно не говорит, кричит и нервничает – вот и все, что оно может сделать.

– А вы что предполагаете делать?

– Если б у меня был четкий план, если бы я мог прикинуть схему, логику их поведения, то тогда я бы знал, что предпринять. Полковник Комов был у меня основным узловым моментом, я на него сильно рассчитывал, а получилось скверно.

– – Профессионал действовал, да?

– Судя по всему, да, с одного выстрела в затылок.

– Оружие проверили?

– Баллисты говорят, оружие чистое.

– Отпечатков, конечно же, нет?

– Разумеется. Вот отчет – читай. Глеб внимательно просмотрел отчет.

– Мужчину, который стрелял, никто не видел?

– А откуда ты знаешь, что это мужчина? – спросил генерал.

– Я предполагаю.

– На чем-то же твои предположения держатся. Обувь мужская, но размер средний – сороковой.

– Чердачное окно находится довольно высоко от пола. Подставку стрелок не использовал. Если стреляла женщина, она должна быть высокой, не менее метра восьмидесяти пяти, такую женщину, один раз увидев, трудно забыть.

– У тебя как-то все просто, по полочкам раскладываешь.

– Что мне остается?

– Заниматься гибелью Смоленского. Забудь о Комове. Почему ты думаешь, что Смоленский оставил ключ к загадке?

– Мне так кажется. Смоленский девять лет назад сделал свое открытие. Незадолго до гибели усовершенствовал его.

– Да уж, сделал… Только мы не знаем, что он усовершенствовал.

– Диск ничего не дал?

– Как ты и предполагал, на нем не шифровка, а хаотично выбранные куски текста.

– Умен был академик Смоленский, тут уж ничего не скажешь, – улыбнулся Сиверов. – Вы, генерал, пейте кофе. Я его приготовил некрепким.

– Я сегодня столько кофе выпил, что, мне кажется, скоро он из ушей польется.

– Чай? Минералку?

– Жидкости не хочу. Если нальешь граммов сто коньяку, буду признателен. Хотя и он – жидкость.

– Налью, – сказал Глеб.

Глеб поставил на стол бутылку с коньяком, вытащил из маленького холодильника тарелочку с нарезанным лимоном. Плеснул в один бокал немного коньяку.

– Сам не будешь? – спросил генерал.

– Для спиртного еще рано, – сказал Сиверов.

– Самое оно.

– На здоровье, Федор Филиппович.

– Какое, к черту, здоровье, нервы не на месте! – генерал сделал глоток. – Коньяк хороший.

– Неплохой, – ответил Глеб, – из старых запасов. Когда старую мансарду громили, коньяк уцелел, вот он вам и достался.

– Выпил, и отпустило.

– Выспаться вам надо, Федор Филиппович, это, во-первых, и, наверное, самое важное. Сколько вы уже не спите?

– Вторые сутки.

– Вот видите! Сон – лучшее лекарство, вы сами мне об этом твердили.

– Когда?

– Не помню уже. Часто, Федор Филиппович, повторяли.

– Все ты помнишь, все у тебя учтено.

– Не все.

– Я, между прочим, на тебя рассчитываю.

– И правильно делаете, хотя пока я не знаю, чем вам помочь. Нет у меня четкой версии, одни обрывки, фрагменты, кусочки, которые пока ни во что толковое не складываются.

– Все, Глеб, это мое последнее дело. Я сегодня ходил по кабинету, метался от стены к стене, как заключенный в одиночке, и понял: сдаю, соображать медленно стал, ошибаться. Пора на покой.

– Пчел станете разводить, что ли? – улыбнулся Сиверов. О пчелах Глеб сказал без злости, даже с легкой завистью.

– Пчелы меня не вдохновляют.

– Они мед собирают, Федор Филиппович. Пасеку маленькую сделаете где-нибудь на берегу Оки, я к вам в гости стану наезжать. Будем кушать огурцы и в мед их макать.

– Мне не до шуток. Хоть и мерзавцем был полковник Комов, но все равно, мне его жаль.

– Мне его ничуть не жаль. Единственное, о чем сожалею, не успел он вывести вас на своих шантажистов. Полковник в их игре, насколько мне кажется, был маленькой пешкой, одной ступенькой к цели. Таких ступенек, – Глеб посмотрел в потолок, – думаю, очень много.

– И первая ступенька обвалилась, – сделав глоток коньяка, сказал генерал и вытряхнул из пачки очередную сигарету. – Цель шантажистов не ясна.

– Не совсем обвалилась, кое-что он ведь успел сообщить.

– И что толку?

Мужчины, глядя друг на друга, задумались. Потапчук первым нарушил молчание:

– Что делать посоветуешь мне?

– Надо отследить, кто придет на похороны Комова. Мне кажется, шантажистов интересовал не столько сам полковник, как кто-то из его окружения, на кого он имел влияние.

– Гомосексуалисты, – скривился в отвращении Потапчук, – у них множество подвязок. Могут сойтись вместе и знаменитый кинорежиссер, и сантехник. Любовь, даже однополая, зла. Поди, высчитай, кому дорог был покойный Комов.

– Когда похороны?

– Завтра, – вздохнул генерал, – самое смешное в этой грустной истории, что хоронить придется честь-честью, и награды на подушечках выносить, и салют на кладбище устраивать.

– Сами пойдете?

– Я уже отдал распоряжения, – ответил генерал Потапчук, бережно ставя пустой бокал, – вся церемония под моим контролем, видеосъемку я тоже обеспечил – в три камеры.