Борис Майнаев - Тигр в стоге сена

Чабанов слушал этого человека и удивлялся. Он говорил страстно, с болью в голосе, но на его лице не отражались ничего. Оно не походило на застывшую маску. Это было лицо умиротворенного человека, спокойно и с интересом рассматривающего землю, деревья, облака. Более того, губы бывшего разведчика почти не двигались и со стороны могло показаться, что по лесу молча прогуливаются два человека.

«Интересно, почему же он не остался на Западе, не стал работать против своих товарищей, – подумал Чабанов, – ведь это было бы проще простого. Мне кажется, что его знания и ум – пригодились бы многим его бывшим противникам.»

– Перед самым уходом я написал аналитическую записку, в которой предупреждал о том, что нынешняя политика ведет к межнациональным конфликтам в Азии, на Кавказе, в Прибалтике и, в конечном итоге, к развалу страны. Если все пойдет так, как сейчас, то совсем скоро Россия может остаться в границах Московской, Рязанской и Тульской губерний. Вам не кажется странным – целые царские династии, кровопийца Сталин, удав Брежнев – собирали земли, боролись за мощь нашей страны, а нынешнее, с виду интеллигентные правители, только разрушают?– Приходько задал вопрос, внимательно разглядывая поднятую с земли гнилушку, и Чабанов поначалу хотел поддеть его, спросив : «С кем вы говорите?», но потом передумал:

– А может быть они своего рода политические извращенцы, – улыбнулся Леонид Федорович, – им мало царствовать, они хотят унижения, избиения, боли? Лично я, зная экономику страны, уверен, что ее тоталитарное прочтение позволит прожить Союзу еще много десятилетий. Кроме того, насколько я знаю, нашей компартии принадлежит немало имущества за рубежом. Я уверен, что и сейчас руководство ЦК вкладывает немалые деньги в банки Швейцарии и Люксембурга. Интересно было бы добраться до этих счетов?

Лицо Приходько изменилось. Он повернулся к Чабанову и тот увидел в его глазах трепещущие искорки.

– Я рад, тому что не ошибся в вас, – даже в его голосе звучали восхищение и уважение, – как же они просмотрели вас?

– Вы считаете, что было бы лучше, если бы я сейчас сидел в ЦК?

– Да нет, они бы вас туда не пустили, а вот в подмастерья, чтобы использовать мозги… Странно, похоже, что вас кто-то на небесах бережет от грязи.

Леонид Федорович остановился под могучим дубом и, положив ладони на шершавый ствол, усмехнулся:

– Это вы нынешнюю власть считаете грязью или ушедшую?

– О нынешней говорить не будем, на мой взгляд, в русской истории ей уготовано незавидное место. Видимость спасения народа от тирании КПСС через разрушение государства – этого не простит даже самый недалекий человек. Я имею в виду – предыдущую, которую сейчас называют «застойной».

Чабанов отнял руки от коры дерева и посмотрел вверх. Широкие, с пожелтевшими краями листья почти не пропускали солнца. Земля под деревом была завалена слежавшимися листьями, потерявшими цвет и скользкими от времени и вызывала неодолимое чувство гадливости. Ему показалось, что под этими влажными напластованиями живут какие-то страшные существа и стоит людям потревожить их сон, как мир содрогнется от ужаса их деяний.

– Они не только искровянили мою душу, но и руки, – голос Леонида Федоровича был полон брезгливого презрения. – Пытаясь уйти от их маразматического руководства и создать свое государство, я, незаметно для самого себя, стал не только преступником в глазах властей, но и убийцей в собственном сознании.

Разведчик с интересом взглянул на собеседника.

– Интересное признание. Признание сильного человека, но мне оно кажется несколько поверхностным. Дело в том, что сама жизнь в любом современном государстве, если ты не монах или подвижник, преступление. Система убийства и подавления личности стала такой изощренной, что человек становится преступником даже тогда, когда просто покупает еду для себя и детей; когда идет на работу, чтобы заработать деньги и прокормить семью; когда смотрит кино или наслаждается игрой актеров. Даже это, казалось бы, естественное состояние, преступно уже тем, что помогает существовать преступному государству. Вы же начали против него бой – ведь любой протест, а преступление против законов можно прочесть и как не желание им подчиняться, бунт. Это та же кровь и грязь. Но и последняя бывает разной. Я имел в виду ту, что налипает на руки, лицо и оседает в сознании человека, попавшего во власть. Я в этом дерьме вывозился по уши и сейчас думаю только о том, что оставлю своим детям и внукам – разоренную и униженную страну, полную закомплексованных своей неполноценностью людей или великую державу сильных и гордых в своем могуществе сограждан? Только поэтому я и вступаю в сражение против нынешнего режима. Сейчас, пока еще не все разрушено, может быть, можно удержаться на краю гибели. Потом, потом будет трудно. Мы – русские люди, начав что-то ломать, не можем остановиться, пока не сравняем с землей даже свои дома.

Чабанову показалось несколько высокопарным все, сказанное его собеседником, но он не стал с ним спорить, подумав о том, что по сути сам все время говорит об этом же.

Леонид Федорович, первый раз убив своей рукой человека, стал оправдывать даже то, о чем раньше не мог даже думать без содрогания – убийства, издевательства и насилие. Несмотря на то, что его люди давно занимались этим, он считал себя идейным борцом с советским строем, а Организацию только ступенью к прекрасному будущему всей России. И сейчас, услышав странную оду, оправдывающую любое злодейство простым желанием не подчиняться дурной власти, он даже не заметил этого. Чабанов был рад созвучию чужих мыслей своим, поэтому предпочел сменить тему разговора.

– Сколько вы зарабатывали или получали там, за рубежом?

Приходько рассмеялся.

– Там я владел небольшой антикварной лавкой и в год получал сто – сто десять тысяч долларов дохода.

Чабанов хмыкнул:

– Неплохо для «лавки».

– Ну и здесь, моя семья не бедствовала…

– Я готов дать вам двести тысяч в год, – Леонид Федорович внимательно смотрел на бывшего разведчика, – плюс проценты от прибыли и призовые от удачных операций, которых порой набегает в несколько раз больше годового жалованья.

В глазах Приходько полыхнули искорки и в первое мгновение Чабанов не понял – удовлетворение это было или обида.

– Согласен.

– Тогда сразу же и начнем. – Он достал бумажник, вынул из него несколько фотографий Никитина, снятых в Душанбе, – меня интересует этот человек. Кто он, что делает и почему совсем недавно посетил столицу Таджикистана.

Станислав Николаевич медленно просмотрел снимки и положил их в свой карман:

– Хорошо.

Чабанов достал из кармана куртки пачку стодолларовых ассигнаций и протянул Приходько.