Петр Катериничев - Тропа барса

— Не рано празднуешь, Промокашкин? — беззлобно хмыкнул Маэстро.

— Главное, чтобы не поздно. Торжественное шествие, и все как всегда в этой стране: шумиха, неразбериха, поиск виновных, наказание невиновных, награждение непричастных. Ты телик сегодня смотрел?

— Некогда было.

— Прямо как в кино… «Тот самый Мюнхгаузен».

— В смысле?

— Помнишь, когда арестованного барона ведут к Герцогу? И тот спрашивает: «Почему под оркестр?» А главнокомандующий отвечает: «Сначала намечались торжества. Потом — аресты. Потом решили совместить». Сильно, а, Маэстро?

— Сильно, — равнодушно согласился тот.

— Включить «ящик»?

— Не стоит.

— Не жалуешь ты демократию, Маэстро, ой не жалуешь… — Раскрасневшееся лицо Силина пылало смехом и здоровьем; на секунду он попытался посерьезнеть, сузил глаза за толстыми линзами очков. — А где ты был в ночь с девятнадцатого на двадцатое, нехороший человек?! Увидишь, старина, смех смехом, а дебильство в нашем мире неистребимо! И все, как один, будем писать докладные на эту тему!

Спорим на коньяк?

— Бессмысленно. Лева, ты когда-нибудь коньяк проигрывал?

— Чего не припомню, того не было. От папашкиных кровей унаследовал неистребимую тягу получать прибыль. От мамашкиных — немедля ее пропивать. Она из Костромской губернии, деревенька Пьянищево… Потом ее в поселок Красный Завод переименовали. Результат плачевный: если в стародавнем Пьянищеве крестьяне потребляли преимущественно водочку, то, сделавшись пролетариями, стали пить все, что горит. Я же, как последний отпрыск черносошного крестьянства, лакаю коньячок. Да и папины кровя пить борматень не позволяют: бунтуют и кипят почище возмущенного разума… Тут и до греха недалеко… Так тебе плеснуть пятьдесят грамм? За компанию?

— Потом. Мне еще на ковер. — Маэстро показал глазами вверх.

— Ну как знаешь. — Лева ловко опрокинул в рот рюмочку, почмокал губами. — Ты по делу, как я понимаю…

— По нему.

— Чего изволите? Бомбочку? Ядик? Помнишь, в «Интервенции»? «Аптекарь, дай мне яду…»

— Пленочку мне запиши.

— Низкочастотную?

— Ну.

— Насмерть или как?

— Первое.

— Маэстро, это же не твой стиль…

Тот помолчал. Посмотрел пристально на Силина:

— И еще вот о чем попрошу. Лева. В журнал не заноси.

— Никак не можно, — откликнулся Лева. — Да и что тебе за беда. Маэстро? Ты же у нас свободный художник…

— Лева… Ты помнишь семьдесят пятый год?..

— Давно это было…

— Но ты не забыл?

— Такое разве забудешь? Этот козел Свиридов мне чистый «пятнарик» шил. Вышечную статью… Понятно, «вышку» бы не записали, но… Ты знаешь, как я тебе признателен, но…

— Нет Свиридова. Шестнадцать лет, как нет.

— Смерть за смерть?

— Именно. Как раз по твоей специальности..

— Извини, Маэстро. Думать я привык, как привык. Скажи честно старику: сейчас ты свое какое-то дельце провернешь, потом… Потом меня, грешного, в мир иной отправишь?

— Нет, — ответил Маэстро спокойно, глядя прямо в глаза Силину.

— Позволь спросить — почему? Это опять же не твой стиль…

— Ты мне нужен. Полезен. И сейчас, и в будущем. Это тебя убеждает?

— Чистый бизнес? — Лев Михайлович поднял глаза к потолку. — Убеждает. Да и…

Все под Богом ходим.

— Не все, Лева, ой не все. Одни под Богом, другие…

— Тьфу, не к ночи будет помянут, — сплюнул Лева, перекрестился.

— Лева, ты же не крещеный.

— А я и не обрезанный. Из семьи правоверных атеистов.

— Чего ж нечистого боишься? Лев Михайлович глянул на Маэстро совершенно спокойным, трезвым взглядом:

— Забоишься тут с вами.

— С кем поведешься.

— Ну да, ну да… Что записать сверху?

— Моцарта. Сороковую симфонию.

— Хозяин барин.

Вернулся из внутренней лаборатории Силин ровно через час. Протянул Маэстро обычную магнитофонную кассету.

— Держи. — Вместе с кассетой подал два крохотных комочка из материала, похожего на поролон. — В уши вставь загодя. А то вместо одного трупа или сколько ты там наметил…

— Поберегусь.

— Во-во. Шутить с инфразвуком… Слышал про «Летучих голландцев»?

— А кто не слышал…

— Мы писали шум волн. В шторм. Ни разу точную частоту поймать не удалось, но существует мотивированное мнение, что моряки покидали безопасный, исправный корабль именно из-за этого… Инфразвук при колебаниях пять-шесть герц вызывает у человека панику, жуткую тревогу… Они просто выбрасывались за борт и гибли…

Впрочем, пять-шесть герц могут вызвать и тяжелое поражение внутренних органов, семь герц — остановку сердца.

— Я знаю… — усмехнулся Маэстро. — Так ты записал семичастотные колебания?

— Да.

— Счастливое число.

— Кому как.

22 августа 1991 года, 19 часов 43 минуты

Лир сидел в кресле расслабленно.

Рассеянно внимал происходящему на экране. Маэстро вошел, аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Любуетесь действом?

— Да нет. Маэстро. Просто устал. Возраст, знаешь ли…

— Вам грех жаловаться на возраст, Лир. Сухощавый засмеялся скрипуче:

— Грехов на моей совести столько, что еще одним больше… Я прочел твою докладную. Ты решил, что Крас может нам быть полезен?

— Да.

— Почему?

— Псих.

— Интересное наблюдение… Выключи этот цирк. У меня уже голова разламывается.

Когда смотришь на скандирующее стадо… Самое смешное, эти овцы думают, что победили именно они. Забавно.

Маэстро подошел к телеприемнику, щелкнул тумблером.

— Выпьешь коньяку? — спросил Лир.

— С удовольствием.

— Налей сам. Да, и музыку поставь какую-нибудь…

— Баха? Моцарта? — спросил Маэстро. Он знал, что ответит Лир.

— Моцарта.

Маэстро подошел к магнитофону, вставил кассету, нажал воспроизведение.

Налил себе коньяка, подошел к столу, опустился в кресло. Зазвучали первые аккорды Сороковой симфонии. Лир сидел чуть прикрыв глаза, наслаждаясь музыкой.

Маэстро приподнял бокал:

— Ваше здоровье…

Сухощавый задышал вдруг часто, глаза налились кровью. Взгляд беспомощно заметался по столу, встретился со взглядом Маэстро.

Одной рукой Лир потянулся к шее, другой — схватил телефонную трубку. Привстал, хрип вырвался из горла, и он застыл в кресле, глядя прямо перед собой стекленеющими глазами.

Маэстро аккуратно поднял трубку и положил на рычаг. Подошел к Лиру, приложил палец к аорте. Потом выключил магнитофон. Вернулся к столу, взял трубку телефона, набрал семизначный номер. Услышав щелчок и длинный зуммер, набрал еще пять цифр. Снова щелчок.

— Вас слушают, — раздался в трубке измененный механический голос.

— Король умер, — произнес Маэстро тихо и внятно.

— Да здравствует король! — ответили ему.

Маэстро встал, поставил «убойную» кассету на запись. В воспроизведение вложил другую.